Тайный год. Неизвестный дневник священника - Архимандрит Спиридон (Кисляков)

Я: Что же, с чем явился ко мне?

Он: Грехи всех этих грешников есть мои собственные грехи.

Я: Знаю.

Он: Вот из каких грехов я соткан весь.

Я: Кайся.

Он: Самая возможность покаяния засорена у меня отвратительнейшим и обнаглевшим лицемерием!

Я: Нет греха, которого бы Бог не простил кающимся.

Он: Во мне нет ни одной возможности совершить какую бы то ни было добродетель, которая не была бы съедена тем же самым лицемерием.

Я: Неужели ты сам в себе бессильнее диавола что-либо сделать для своего спасения?

Он: Мои грехи, как по количеству, так и по качеству бесконечно превосходят не только грехи диавола, но и грехи всего мира! Потому я и нахожусь в самой бездне этих ужаснейших мук.

Он еще что-то хотел сказать, когда все грешники потянулись молитвенно ко Христу. О, как же они пламенно молятся Ему здесь, чтобы Он их простил и вывел из сих адских мук! Одни из них вопят: «Господи! Прости нас, содомскими грехами виновных перед Тобою, прости нас, и выведи нас, самых величайших грешников, из бездны ада, и спаси нас!» Жутко слушать их отчаянный вопль, обращенный ко Христу!

Вдруг я слышу, кто-то зовет меня по имени. Обращаюсь и вижу перед собою одну бывшую на земле красавицу, по имени Александра.

Я: Что тебе нужно?

Она: Я люблю тебя, я всегда обращалась за советами к тебе: скажи мне и теперь, не знаешь ли, будет ли когда-нибудь конец нашим мукам?

Я: Если бы не было лично-сверхличного Бога, тогда можно было бы сказать, что мукам грешников не будет конца.

Она: О, Господи!

Я: Как ты сюда попала?

Она: Изменила своему мужу, и вот я здесь.

Говоря с ней, я вижу, как огненный адский студень вдруг обращается стальным льдом, от которого несет холодом приблизительно градусов в миллион! Несмотря на такой адский холод, грешники и в нем не умирают.

Правда, они стоят точно мраморные статуи в этом льду, однако они живы, умирать уже не могут. Только хочу стереть со своих очей навернувшиеся слезы, как предо мной показывается грешник, точно вылитый из невообразимого холода: «Спиридон!»

Я: Что тебе нужно?

Он: Ты видишь смену наших мук?

Я: Вижу.

Он: Сразу после суда Христова мы переживаем таковые смены.

Я: Сколько земного времени занимает каждая их перемена?

Он: Думаю, – за один земной день таких смен должно быть до трех тысяч.

Я: Это ужасно головокружительное буреподобное вращение!

Он: У нас здесь другое время, здесь период смены измеряется сотнями вечностей!

Я: За что ты здесь находишься?

Он: Разве я тебе не говорил своих грехов на каторге? Чего же ты спрашиваешь меня?

Я: Помню, помню!

Он: Напомню: я развратничал с другою плотью и вот я здесь.

Я: О, Боже великий!

Он что-то хотел еще сказать, как начал исчезать, и я более не вижу его.

Передо мною появляются три грешника. Я зорко смотрю на них. Подошедши ко мне, они спрашивают меня: «Ты как будто нездешний?»

Я: Человек я.

Они: Ты как будто наш и не наш.

Я: За что вы здесь страдаете?

Один: За табакокурение.

Другой: За употребление опиума.

Третий: А я за употребление морфия.

Я: Неужели и эти привычки в очах Божиих являются великими грехами?

Они: То же сладострастие, только другого рода!

Я: О, Боже!

Они: Это тоже есть в своем роде разврат.

Я: Помилуй Бог всех нас!

Они: Не знаешь, будет ли когда-нибудь конец нашим мукам?

Я: Бог по своей природе есть любовь, любовь же никогда не наказывает, а только исправляет и спасает.

Они, кланяясь мне, становятся невидимыми.

25 сентября. [Мучения самоубийц]

Утро. Дождь. Ветер. В два часа дня установилась погода. Я отправляюсь опять в лес, на прежнее свое место. Придя туда, где всегда предаюсь созерцанию, я вдруг чувствую, что переполняюсь созерцательной силой, и она, тотчас направляя все мои силы, ставит мой дух перед богоотчужденностью. О, что же я вижу? Богоотчужденность представляется мне черным, точно ночь, клокочущим океаном тонкого газообразного огня. Всматриваясь в этот черный огонь, я слышу: какой-то таинственный голос шепчет: «Этот огонь есть сгустившееся отчаяние!» Вот, думаю я, из чего этот адский огонь состоит! Огонь этот находится в мятежном и неспокойном состоянии. Он всегда находится в беспрерывном внутреннем движении. Он и волнуется, и вихрем взвивается, и вращается, и кружится, и с необыкновенной силой вырывается вверх, и тянется вниз, и распространяется во все стороны. И вот в таком-то черном, страшнейшем огне мучается бесконечное количество грешников и грешниц! О, да и как же сильно они мучаются! Прежде всего, они залиты своею кровью и смердящим гноем. У одних кровь ручьями течет по шее, и вместе с кровью потоками течет из той же шеи серый гной, который они с какою-то демоническою жаждою собирают в руки и едят. У других кровь и гной идет из висков, из левого бока, точно из сердца, у некоторых из груди, из чела, из затылка, у других из живота, у некоторых же из половых органов. И весь гной они с непреодолимым стремлением и с сильною жаждою едят, и в то же время его выблевывают и, точно отравленные, то открывают рты, то сжимают зубы и от отвращения к этому гною искажают свои лица. Все сильно стонут, вздыхают, плачут, рыдают, вопят, дрожат и трясутся. Черный огонь пронизывает их насквозь. Поистине ужасны их мучения! Созерцая их, я чувствую, как кружится голова и меня тошнит.

Вдруг вижу опять своего двойника. Он весь покрыт отвратительнейшим гноем и беспрестанно его, точно пес, лижет и ест. «Вот я опять пришел к тебе», – говорит он мне.

Я: Хорошо!

Он: Здесь я сильно страдаю за посягательство на собственную жизнь.

Я: Знаю.

Он: Если знаешь, то почему же ты не каялся?

Я: Каялся.

Он: О, если бы ты каялся, то я не попал бы сюда.

Я: За все благодарю Бога.

Он: Я Его благодарю, а вот ты-то что уходишь от Него?

Я: Люблю моего Господа.

Он: Любящий Христа не посягнул бы на свою жизнь, чтобы самоубийством закончить ее.

Я: Посягнул и остался жив.

Он: Первое зло, а второе милость Божия. А ты за милость-то Божию и остался должным Ему!

Я: Я всегда чувствую себя должником перед Богом.

Он: Да, это верно, ты в долгу пред Ним еще за девять душ; а затем и за целые миллионы душ, сгубленных тобою, да