Наполеон: биография - Эндрю Робертс

желание губернатора урезать ежегодное содержание Наполеона с 20 000 до 12 000 фунтов стерлингов (то есть с 400 000 до 240 000 франков). Даже стоимость и качество подаваемого в Лонгвуде масла вызывали споры. Лоу было трудно понять, зачем Наполеону кондитер и фонарщик, но, несмотря на все жалобы Бертрана по поводу сокращения ассигнований, хозяйство Наполеона вряд ли нуждалось в чем-либо{3095}. Так, в последние три месяца 1816 года в Лонгвуд доставили 3700 бутылок вина, 830 из них – кларета[344]{3096}.

Хотя Лоу этого не знал, Наполеон никогда не задумывался о побеге с острова Святой Елены, и это странно, если учесть его прежнюю авантюрную жизнь и то обстоятельство, что до Рошфора он не раз сбегал морем – с Корсики, из Египта, с Эльбы.

Наполеон, оказавшись на острове, почти сразу, забавы ради, совершил притворный побег: неожиданно погнал коня вверх по склону и скрылся от дежурного офицера – капитана Томаса Попплтона из 53-го полка. Кокберна это, правда, не встревожило, и он предложил Попплтону поискать Наполеона в Лонгвуде, где тот и нашелся{3097}. Члены свиты Наполеона много рассуждали о побеге и нескольких планах, в том числе полковника Латапи и генерала Лальмана, бежавшего с Мальты после двух месяцев заточения{3098}. (Латапи собирался захватить португальскую тюрьму на острове Фернанду-ди-Норонья, в 350 километрах от побережья Бразилии, взбунтовать 2000 каторжников и плыть на остров Святой Елены спасать Наполеона. Сам Наполеон отверг затею как «небылицу, придуманную ими для того, чтобы обосновать придирки сэра Хадсона Лоу»[345]{3099}.) Гурго хвастался, что они часто обсуждали возможность побега Наполеона «в корзине с грязным бельем, или в пивном бочонке, или в ящике из-под сахара», но оговаривал, что император дал понять: он не станет прятаться и никогда не сделает ни малейшего усилия сбежать, поскольку это слишком унизительно{3100}. Кроме того, охваченный подозрительностью Лоу расставлял не менее 125 солдат вокруг Лонгвуда днем и 72 – ночью.

Наполеон провел на острове Святой Елены более пяти с половиной лет, то есть дольше, чем в должности первого консула, и, кроме Лонгвуда (в следующем столетии его съели термиты, поместье пришлось перестроить), смог оставить здесь лишь один памятник – мемуары. В 1802 году Наполеон заявил, что «встретит свой последний час без сожаления и тревоги о том, что скажут грядущие поколения». На острове Святой Елены, однако, его главным занятием стала откровенная попытка повлиять на мнение потомков{3101}. Успех этой попытки обусловили необычайность материала и литературные способности самого Наполеона. «Историк, как и оратор, должен убеждать», – заявил Наполеон Бертрану{3102}. Для этого в июне 1816 года он начал диктовать (иногда по двенадцать часов в день) отцу и сыну Лас-Казам, Гурго, Монтолону (и, по временам, О’Мира) заметки, которые через два года после смерти Наполеона Лас-Каз опубликовал под заглавием «Мемориал Святой Елены» (Le Mémorial de Sainte-Hélène) и которые стали наиболее значительным международным бестселлером XIX века{3103}. Вслед за тем Наполеон продиктовал 238-страничную книгу о Юлии Цезаре, в которой мы находим множество намеков на самого Наполеона.

Наполеон устлал бильярдный стол географическими картами, прижав их углы шарами, и, сверяясь с бюллетенями, попытался припомнить обстоятельства шестидесяти своих сражений. Когда посетительница [госпожа Бертран] спросила, как он может помнить обо всех частях, участвовавших в каждом бою, он ответил: «Мадам! Это воспоминание любовника о своих давних подругах»{3104}. Но его рассказы едва ли точны, как и рассказы всякого государственного деятеля, занятого сочинением мемуаров. «Какой роман моя жизнь!» – воскликнул Наполеон, и в его изложении этого романа определенно столько же вымысла, сколько правды{3105}. Наполеон преувеличил свои достижения, преуменьшил неудачи и приписал себе приверженность к панъевропейству, к которому никогда не стремился. (Лас-Каз даже вставил в текст поддельный документ, упомянутый мной в гл. 20.) Наполеон, и это неудивительно, в мемуарах хотел обескуражить клеветников{3106}. «В моей карьере, несомненно, найдется много просчетов, – говорил он, – но Арколе, Риволи, пирамиды, Маренго, Аустерлиц, Йена, Фридланд – это гранит. Зубы зависти здесь бессильны»{3107}. Кроме того, Наполеон ощущал необходимость опорочить великих деятелей прошлого (вероятно, чтобы поднять собственную репутацию), но не Юлия Цезаря. Так, по Наполеону, Густав II Адольф почти не делал искусных маневров, Фридрих Великий «не понимал значения артиллерии», Генрих IV вообще «не совершил ничего великого… Святой Людовик был простаком», даже Александр Македонский избегал «блестящих маневров, достойных великого полководца»{3108}. После смерти Наполеона, но до публикации Лас-Казом «Мемориала» Гурго отчасти издал воспоминания Наполеона. Маршал Груши посчитал сказанное императором о поведении самого маршала и Нея при Ватерлоо настолько не соответствующим действительности, что напечатал брошюру «Сомнения в подлинности воспоминаний из истории, приписываемых Наполеону», в которой усомнился, что они принадлежат ему самому{3109}. Однако Наполеон действительно это говорил.

Распорядок дня Наполеона в Лонгвуде (по крайней мере, до 1820 года, когда он заболел) был таким. Подъем в 6 часов, чай или кофе, умывание, бритье и растирание тела одеколоном. («Три сильнее, – говорил Наполеон камердинерам, – как если бы ты чистил осла».){3110} В 10 часов он завтракал, а после диктовал мемуары и от одного до трех часов лежал в ванне (иногда даже ел в ней). Ранним вечером Наполеон принимал посетителей, стоя в гостиной у камина со шляпой под мышкой, после шел к Бертранам, а позднее возвращался и перед обедом правил стенограмму{3111}. Наполеон завораживал старших членов своей свиты рассказами о великих людях и событиях. После обеда он истязал их чтением вслух Корнеля, Вольтера, Оссиана, Гомера, иногда Библии, а в 23 часа отправлялся спать{3112}. Два члена миниатюрного императорского двора сговорились «потерять» экземпляр «Заиры» Вольтера, если Наполеону захочется продекламировать пьесу еще раз{3113}.

В середине июня 1816 года Кокберна в качестве старшего офицера на острове сменил адмирал Палтни Малкольм. Наполеону нравилось общество Малкольма и его жены [Клементины] – как оказалось, сестры капитана Эльфинстона, которому он помог при Ватерлоо. Миссис Малкольм незамедлительно записывала содержание их долгих и обстоятельных бесед{3114}. Малкольм нашел Наполеона «несколько выше ростом и не таким полным, как его изображали… Его манеры просты и приятны». Они говорили о подагре адмирала флота графа Сент-Винсента, о введенном Питтом подоходном налоге («Почти все жаловались на него, и, значит, все платили»), о «позоре» рабства, о тактике Нельсона в Трафальгарской битве, о судьбе Бурбонов и о том, что Веллингтон при Ватерлоо чересчур рисковал. Разговоры о герцоге Энгиенском и убийстве в Яффе показали, что запретных тем не было{3115}. Однажды они успели поговорить о шотландской аристократии, о том, как Веллингтон и Нельсон выбрали себе титулы, о пьесе Шеридана «Соперники», о республиканских убеждениях Джона Мильтона, о том, сильно ли изменился со времен Шекспира английский язык и осовременили ли его Драйден и Аддисон. Наполеон расспрашивал о Байроне и сравнивал итальянскую поэзию и прозу, а после сел за шахматы с леди Малкольм.

Малкольмы вспоминали, что Наполеон много смеялся, а когда осматривал холодильное устройство, привезенное на остров изобретателем Джоном Лесли, умудрился сломать термометр и признал свою неуклюжесть: «Это очень похоже на меня»{3116}.

Чтобы развеять скуку, Наполеон часто принимал посетителей – пассажиров кораблей, пристававших к острову для пополнения припасов. Так, 7 июня 1817 года он встретился с исследователем Тибета Томасом Мэннингом, направлявшимся в Китай. Наполеон расспросил его о доходах далай-ламы и «задал тысячу вопросов о китайцах, их языке, обычаях и так далее». Обычно же жизнь на острове Святой Елены была монотонной и временами оживлялась нашествиями на Лонгвуд крыс. Однажды Наполеон рассказал Бетси, что «испугался, увидев, как огромная крыса выпрыгнула из шляпы, когда он надевал ее»{3117}. Он также развлекался, подражая знаменитым призывам лондонских уличных торговцев.

С конца октября 1816 года (ровно за четыре с половиной года до смерти) у Наполеона появились признаки серьезного заболевания – отчасти потому, что после ухудшения отношений с Лоу он стал мало ездить и зажил почти затворником, а также потому, что ел мало фруктов