Волчицы из Машкуля - Александр Дюма

Они прокатились клубком в двух шагах от г-на Гиацинта, которого метр Жак повалил на землю.

— Можешь его прикончить, если он и дальше будет так брыкаться! — сказал метр Жак. — Теперь мне известно все, что я хотел узнать, и хватит с ним церемониться.

— А! Проклятье! Метр, почему вы мне об этом не сказали раньше? Я бы уже давно его прикончил.

В самом деле, Жозеф Пико словно только ждал этих слов: изловчившись, он подмял Куртена под себя, прижав коленом к земле, и выхватил из-за пояса острый нож, лезвие которого сверкнуло в темноте перед глазами Куртена.

— Пощадите! Пощадите! — крикнул арендатор. — Я все вам расскажу, я во всем вам признаюсь, только не убивайте меня.

Метр Жак отвел руку Жозефа Пико, который уже замахнулся ножом.

— Нет, — сказал Жак, — еще не время. Мне кажется, что он может нам пригодиться. Свяжи-ка его, чтобы он не пошевелил ни рукой, ни ногой.

Несчастный Куртен был настолько напуган, что сам протянул руки Жозефу, чтобы тот обхватил их тонкой и крепкой веревкой, которой он запасся по совету метра Жака.

Однако арендатор не расстался со своим набитым золотом поясом, прижимая его локтем к животу.

— Ну, что ты там копаешься? — спросил хозяин братьев-кроликов.

— Вот осталось завязать еще одну руку, — ответил Жозеф.

— Ладно, а потом свяжи и второго, — продолжил Жак, указывая на г-на Гиацинта, которому он позволил приподняться и встать на одно колено и который молча застыл в столь неудобной позе.

— Дело пошло бы быстрее, если я хоть что-нибудь видел бы, — произнес Жозеф Пико, раздосадованный тем, что в темноте он завязал узел на веревке и не мог его распутать.

— В конце концов, — сказал метр Жак, — какого черта мы мучаемся? Почему бы нам не зажечь фонарь? Мне даже интересно поглядеть на рожи этих торговцев королями и принцами.

Метр Жак вытащил из кармана небольшой фонарь и зажег его с помощью фосфорной зажигалки с таким невозмутимым видом, словно находился в лесу Тувуа; затем он осветил г-на Гиацинта и Куртена.

И тут Жозеф, увидев кожаный пояс, который арендатор крепко прижимал к себе, бросился отнимать его.

Метр Жак неправильно истолковал его порыв: он подумал, будто шуан проникся такой острой ненавистью к мэру Ла-Ложери, что хочет покончить с ним, и бросился к Жозефу, чтобы остановить его.

В эту минуту откуда-то сверху из темноты раздался глухой выстрел — метр Жак повалился на Куртена, и тот почувствовал на своем лице горячую и пресную жидкость.

— Ах ты негодяй! — воскликнул метр Жак, припав на колено и обращаясь к Жозефу. — Ты заманил меня в ловушку! Я могу простить обман, но не предательство!

И, не целясь, он выстрелил из пистолета в брата Паскаля Пико.

Фонарь погас и скатился по лестнице в озеро; от дыма, еще не успевшего рассеяться после выстрелов, наступившая тьма показалась еще плотнее.

Увидев, как упал сраженный пулей метр Жак, бледный и до смерти напуганный г-н Гиацинт молча метнулся вдоль стены башни в поисках выхода; наконец, сквозь узкое окошко он увидел сверкавшие на черном небе звезды, и, нисколько не заботясь о судьбе компаньона, забрался на подоконник с проворством, возможным только в приступе страха, и, не задумываясь ни о высоте, ни о подстерегавшей его опасности, прыгнул головой вниз в озеро.

Окунувшись в холодную воду, он сразу же пришел в себя; кровь отхлынула от головы, и он снова обрел привычную ясность мысли.

Вынырнув, он поплыл.

Оглядевшись по сторонам, чтобы определить, в какую сторону нужно направиться, он увидел лодку, причаленную к проему в стене, через который вода из озера поступала в башню.

По всей видимости, на этой лодке напавшие на них люди добрались до затопленного подземелья.

Дрожа всем телом, г-н Гиацинт подплыл поближе и, стараясь не шуметь, забрался в нее, а затем, взявшись за весла, стал быстро грести.

И только когда до берега оставалось футов пятьсот, он вспомнил о своем компаньоне.

— Рыночная улица, дом двадцать два! — воскликнул г-н Гиацинт. — Нет, от страха у меня не отшибло память. Теперь все зависит от того, насколько скоро я доберусь до Нанта. Несчастный Куртен! Надеюсь, что теперь мне по праву наследника достанутся пятьдесят тысяч франков, которые я должен был вручить ему. Однако какую глупость я совершил, отдав пояс! Сейчас у меня были бы и адрес и деньги. Какой я кретин! Какой кретин!

И, словно стремясь заглушить мучавшие его угрызения совести, еврей стал грести с неистовой яростью, какую нельзя было даже предположить у такого хлипкого на вид человека, как он.

XXIV

ОКО ЗА ОКО, ЗУБ ЗА ЗУБ

Следуя за почти чудом спасшимся г-ном Гиацинтом, мы оставили со связанными руками и ногами нашего старого знакомого Куртена, когда он лежал в беспросветной тьме рядом с двумя ранеными бандитами.

Прерывистое дыхание метра Жака, стоны Жозефа наводили на него не меньший ужас, чем только что прозвучавшие угрозы; однако больше всего он опасался, что кто-нибудь из бандитов вспомнит о нем и напоследок расквитается с ним, и, чтобы этого не случилось, он лежал затаив дыхание, от страха ни живой ни мертвый.

Между тем, пожалуй, сильнее инстинкта самосохранения в нем горело желание до последнего дыхания защищать от всех возможных убийц бесценный пояс, и он по-прежнему крепко прижимал его к своему сердцу и сделал то, что никогда не посмел бы предпринять, защищая даже собственную жизнь: словно какими-то таинственными узами связанный с золотыми монетами, он, изловчившись, тихо и незаметно положил золото на землю, а затем лег сверху, прикрывая его своим телом.

И только он успел с большим трудом выполнить задуманное, как услышал скрип ржавых петель башенной двери. Скосив глаза в сторону, откуда доносился шум, он увидел, что к нему с факелом в одной руке и с тяжелым ружьем, приклад которого волочился по каменным плитам, в другой, приближалась бледная как полотно женщина во вдовьем платье, похожая скорее на призрак, чем на живого человека.

Жозеф Пико узнал ее сквозь предсмертный туман, уже начинавший заволакивать его глаза, ибо он крикнул срывавшимся от ужаса голосом:

— Вдова! Вдова!

Вдова Пико — а это и в самом деле была она — медленно приближалась; даже не взглянув ни на мэра Ла-Ложери, ни на метра Жака, зажимавшего левой рукой рану от пули, пронзившей навылет грудь, и пытавшегося приподняться, опираясь на правую руку, она остановилась напротив своего деверя и взглянула на него все еще пылавшими от ненависти глазами.

— Священника! Священника! — воскликнул умирающий, напуганный появлением этого призрака, который пробудил в нем до сей поры неведомое для него чувство: угрызения совести.