Избранное - Мулуд Маммери

Как человек, у которого слово не расходится с делом, он неуклонно применял это правило в отношении Даади и, когда бывал дома, бил ее почти каждый день, и, случалось, до крови.

Равех, закоренелый холостяк, все это знал. Он знал также, что после побоев Уали всегда спит отдельно от жены — не из деликатности, а для того, чтобы не могло показаться, будто он уступил. Вместе с тем темперамент не позволял ему выносить долгое воздержание. Целых три месяца Уали почти каждый день давал пророку повод посмеяться, а Равех тем временем ловко распалял желание Уали. Изо дня в день он описывал приятелю красоту Кельсумы, жены Уэльхаджа, той самой, из-за кого был убит Умауш. Да она и вправду была женщина исключительной красоты.

«Я показываю чистый, свежий источник человеку, которого так одолевает жажда, что он готов напиться из грязной лужи», — рассуждал про себя Равех.

На другой день, проснувшись на заре от постукивания деревянных башмаков, он принял твердое решение.

В тот же день, с наступлением сумерек, он отправился в ту часть леса, где надеялся встретить Уали. На место он пришел лишь на рассвете следующего дня. Уали он не застал — его послали с поручением в Ребеваль, а возвратиться оттуда он должен был лишь через двое суток — двое суток, которые Равех провел в кругу товарищей своего друга и в таких условиях, что он дал себе клятву никогда не уходить в горы, хотя Уали постоянно и звал его туда.

Когда возвратился Уали, Равех не говорил с ним ни о чем другом, как только о Кельсуме, и в тот же вечер они переоделись талебами и направились в селение, где жил Умауш. Там они расположились у подножия ясеня, на возвышении, откуда была хорошо видна дорога к источнику. С самого рассвета началось пестрое шествие женщин всех возрастов с глиняными кувшинами или жестяными флягами. Кельсума показалась перед самым восходом солнца.

Уали был потрясен. Когда Равех показал ему рядом со сморщенной старухой эту высокую, стройную, словно сошедшую с небес женщину в легком цветном платье, когда он увидел безупречные линии ее белой руки, которая казалась продолжением изящной ручки кувшина, когда услыхал ее мягкий, грудной голос, то не в силах был вымолвить ни слова. Он вперил взор в это неземное видение, словно боясь, что оно растворится в свежем воздухе весеннего утра. Проходя мимо них, она улыбнулась, поздоровалась. Ответил ей только Равех. Верзила Уали замер на месте, совершенно одурев.

Перед тем как исчезнуть за поворотом дороги, Кельсума посмотрела в их сторону и еще раз улыбнулась.

Тут Уали очнулся. Он нащупал револьвер, спрятанный под белым талебским бурнусом, и встал.

— Идем, пока еще не совсем рассвело, — сказал он Равеху. — Источник вон там.

Равех схватил его за полу бурнуса.

— Куда ты?

— Надо перехватить ее прежде, чем она дойдет до источника, и пока никого нет на дороге.

— Да ты спятил! Мы же здесь чужие.

Удержать Уали стоило великого труда. А сверху уже доносился топот мулов, из-под их копыт сыпались камешки: первые крестьяне уже начали спускаться вниз, на поля. Равеху и Уали пришлось опять взять в руки таблички с начертанными на них стихами из Корана, которые сами они прочесть не могли, старую арабскую книгу, загадочное название которой они даже не сумели разобрать, корзину с едой и снова напустить на себя степенный вид, подобающий талебам.

Равех хотел сейчас же отправиться в обратный путь, но Уали отказывался уйти, пока еще раз не увидит Кельсуму. Они спрятались в шалаше с сеном и стали оттуда наблюдать за прохожими.

Вскоре на дороге показалась Кельсума, по-прежнему в сопровождении старухи. Забыв об осторожности, не внимая уговорам Равеха, Уали вышел из шалаша. Он направился прямо к дороге. Под тяжестью своей ноши Кельсума шла медленно. Она держала кувшин на плече, и грудь ее была неподвижна, зато нижняя часть туловища медленно и мерно раскачивалась при каждом шаге. Уали имел возможность полюбоваться ее тонким станом.

В тот миг, когда женщины должны были пройти мимо него, он выскочил на дорогу.

— Мать, — обратился он к старухе, — я здесь чужой, и мне не у кого попросить воды. Дай мне напиться!

Обращаясь к старухе, он глазами пожирал Кельсуму, а та смотрела на него с улыбкой, без всякого страха.

— Оставь, мать, — сказала она, — у тебя воды немного. Лучше я дам напиться страннику.

Она поставила кувшин к себе на колено.

— Пей. Вода свежая.

Когда она наклонила кувшин, ворот ее платья приоткрылся. Уали жадно припал к кувшину. Он большими глотками пил воду, которой ему вовсе и не хотелось.

— Боже мой! Можно подумать, ты умираешь от жажды, странник!

— Я шел всю ночь, сестра, и мне предстоит еще идти целый день.

— Да поможет тебе аллах, и да будет тебе путь легким, — в один голос сказали женщины.

Помогая Кельсуме поднять кувшин, Уали коснулся ее руки и чуть не потерял сознание. Когда он пришел в себя, женщины уже исчезли за подъемом дороги. К счастью, кругом не было ни души.

Уали вернулся в шалаш. Равех был бледен, как выздоравливающий после тяжелой болезни. Чтобы никому не попасться на глаза, они пошли напрямик через поля. Они шли целый день и лишь на закате увидели перед собою Тазгу. Всю дорогу Равех изощрялся, стараясь расшевелить медлительный ум Уали.

— Пойми, ты можешь завладеть Кельсумой, только если она станет твоею женою. А если уберешь с дороги Уэльхаджа, так ты на полученные деньги сможешь устроить знатное пиршество и жениться на Кельсуме — она уже будет вдовою.

И Равех раскатисто захохотал.

— А как же Даади?! — заикнулся Уали.

— Ты что же, теперь станешь нянчиться с этой женщиной? Такой мужчина, как ты? Да ну ее к черту!

— Но ведь у меня дети.

— А ты предоставь ей выбрать. Если хочет остаться при детях — пусть остается, лишний рот не в счет. А захочет уйти — скатертью дорога. Одной заботой меньше.

Уали задумался. Равех понимал, что он колеблется и что в его неповоротливом уме мысли укладываются туго. Равех разъяснял, доказывал, убеждал, но Уали понурил голову, словно натолкнулся на какое-то невидимое препятствие. Наконец он резко бросил:

— Не согласится.

— Кто? — живо спросил Равех.

— Бородач.

Бородач был непосредственным начальником Уали. Равех упустил из виду это препятствие: Бородач ни за что не даст своего согласия — в этом не было никаких сомнений. Не то чтобы он был щепетилен вроде Ибрагима. Нет, Бородач — чудак в другом роде, ведь в одно прекрасное воскресенье он ни с того ни с сего сбежал из лицея, где учился. Домой он не вернулся, и родители очень беспокоились за него, пока он через Уали не дал им знать, что вполне здоров, ни в чем не нуждается и горячо благодарит их за все, что они для него сделали. Он просил их, однако, впредь не считать его своим сыном и предупреждал, что, во всяком случае, сам он не будет общаться с ними, ибо решил пожертвовать свою жизнь на нечто такое, что было бы слишком долго им разъяснять.

Как же мог он уразуметь что-либо в деле Умауша? Достаточно было на него взглянуть, чтобы понять, что это за человек. За время, проведенное в горах, Равех хорошо присмотрелся к нему: высокий рост, худое лицо (сразу видно, что в горах едят не досыта, а ведь Бородач — начальник!), юношеский, несмотря на окладистую черную бороду, профиль, темные, глубоко запавшие глаза, а главное — взгляд, задумчивый, невидящий, словно человек живет в каком-то ином мире, словно он постоянно погружен в мечты. Нет, настаивать бесполезно. Равех хорошо разбирался в людях и знал заранее, что Бородач рассеянно выслушает Уали, мягко, но бесповоротно скажет «нет» и снова погрузится в мир своих мечтаний — мир, далекий от Равеха, и от Уали, и от Умауша, далекий от Тазги, от всего.

Поэтому Равех решил сразу же положить конец колебаниям Уали.

Посоветоваться с Даади? С Бородачом? А почему бы не с тунисским беем или индийским императором? Признайся прямо, что трусишь.

Уали насупился. Равех понял, что зашел слишком далеко.

— Хорошо, — сказал он, — я сам возьмусь за это…

— Завтра отправлюсь в племя Умауша, — отрезал Уали и поднялся с места.

Последние дни Муху совсем плохо. Он почти ничего не ест, все время жалуется, что голова у него вот-вот расколется. Нам пришлось перевезти его из Аафира к себе, а скот поручить молодому пастуху. Но в какой комнате его положить? Все они заняты. А что, если у Муха тиф? Тогда мы все перезаразимся. Отец предложил отвести больного в Таазаст, где у нас хранились лишние кувшины, поломанная или ненужная мебель — словом, всякие старые вещи, которыми мы перестали пользоваться то ли из-за ветхости, то ли оттого, что их почему-либо заменили другими. С того далекого времени, как мы собирались здесь в последний раз, мы с Аази никогда сюда не заходили — по какому-то молчаливому соглашению, а другие не заходили просто потому, что не было надобности. Однако единственный ключ от башни по-прежнему хранился у Аази — если только она его не потеряла.