«Сталинский питомец» — Николай Ежов - Никита Петров

В глазах общественности назначение Ежова не свидетельствовало об усилении террора. Бухарин, например, был даже доволен этим, как вспоминала его вдова. Его отношения с Ежовым были ровными, и до конца 1936 года он верил, что новый глава НКВД не станет заниматься подлогами и фабрикацией дел{263}. В отличие от Ягоды, Ежов не был выходцем из «органов», что считалось его достоинством. «Большинство старых чекистов, — как пишет один из них в своих мемуарах, — были убеждены в том, что с приходом в НКВД Ежова мы, наконец, вернемся к традициям Дзержинского, изживем нездоровую атмосферу и карьеристские, разложенческие и липаческие тенденции, насаждаемые в последние годы в органах Ягодой. Ведь Ежов, как секретарь ЦК, был близок к Сталину, в которого мы тогда верили, и мы полагали, что в органах будет теперь твердая и верная рука ЦК»{264}.

Дагин считал, что с приходом Ежова в НКВД восстановится «дух партийности», но позднее он разочаровался в этой своей идее[30].

Кампания против оппозиции в партии продолжалась. Ежов написал проект решения Политбюро «Об отношении к контрреволюционным троцкистско-зиновьевским элементам», который Сталин подписал 29 сентября; «троцкистско-зиновьевских мерзавцев» с этого времени надлежало считать как «разведчиков, шпионов, диверсантов и вредителей фашистской буржуазии в Европе», и с ними со всеми следовало покончить{265}. Сталин удалил один пункт из проекта: требование расстрела нескольких тысяч троцкистов и высылки еще нескольких тысяч в Якутию{266}. Несколько дней спустя Ежов вместе с Вышинским обратился в Политбюро с просьбой о санкции на осуждение 585 участников троцкистско-зиновьевской контрреволюционной террористической организации «по списку» и 4 октября Политбюро согласилось с этой просьбой{267}.

7 октября Ежов направил Сталину показание одного из рядовых участников блока правых, который признал существование «террористической организации правых» с планами убийства Сталина, а также сообщил о том, что ему известно от Томского о «правом центре», в состав которого входят Бухарин, Рыков, Томский и другие{268}. В это время к Бухарину и Рыкову только нащупывался подход через их окружение, и понемногу накапливался против них материал. Хотя совсем недавно в августе Ежов высказывался по отношению к правым достаточно умеренно, интерес к ним после августовского процесса 1936 года продолжал существовать. Полагали, что Сталин снял Ягоду с его поста за недостаточное внимание к правым, тогда как в сентябре 1936 года незадолго до своего смещения Ягода в действительности направил Сталину показания некоторых рядовых правых, которые уже были арестованы. Эти показания содержали обвинительный материал против Бухарина, Рыкова и Томского. Ягода далее писал: «Особый интерес представляют показания Куликова о террористической деятельности контрреволюционной организации правых»{269}.

Стало ясно, что пониженный интерес Сталина к обвинительному материалу против Бухарина и Рыкова был лишь временным; пока не было собрано достаточно доказательств, смысла в привлечении общественного внимания не было. В то время следующими на очереди были арестованные троцкисты — Пятаков, Сокольников и Радек.

С этой точки зрения Ежов и сам был настроен против подготовки нового публичного процесса и, возможно, он оказал влияние на решение Вышинского о недостаточности материалов для процесса против Бухарина и Рыкова, опубликованное 10 сентября{270}.

Хотя Ежов не был первым, кто привлек внимание Сталина к правым — Ягода тоже сделал это — у Ежова было преимущество, состоявшее в улавливании настроения Сталина и понимании того, чего тот хочет именно в данный момент, и как именно надо действовать в соответствии с этим. Действия Ягоды против Бухарина и Рыкова не были подкреплены никакими доказательствами, и ему пришлось отступить. Возможно, Сталин объяснил ему, как надо действовать. Позднее, в сентябре, Ягода начал собирать обвинительный материал, получая его на допросах рядовых правых. В нем содержались упоминания о террористических группах правых, а также о Бухарине и Рыкове. Эти материалы он посылал Сталину. Чем больше становилось такого материала от рядовых арестованных, тем труднее было лидерам правых опровергать его, и тем более вероятным становилось их преследование. Такой способ действий не был изобретением Ежова, как это часто предполагают, он просто продолжил это в своей новой должности наркома.

Вскоре обвинения против правых стали достоянием общественности. 4 декабря 1936 года на пленуме ЦК Ежов обвинил их в том, что им было известно о планах троцкистско-зиновьевского блока по покушению на Сталина и других, и что они одобряли эти планы. Они даже «немедленно возглавили террористические группы». Однако Сталин в своем заключительном слове признал, что нет прямых указаний на принадлежность Бухарина и Рыкова к террористический группе. ЦК вынес решение провести проверку и отложить окончательное решение до следующего пленума{271}.

Пока дело против правых еще не завершилось, состоялся второй большой московский показательный процесс, названный процессом «параллельного антисоветского троцкистского центра» против Пятакова, Радека, Сокольникова и других. На декабрьском (1936) пленуме Ежов доложил, что раскрыт новый «заговор» с их участием, и что ЦК исключил Пятакова и Сокольникова из партии за тесные связи с троцкистскими и зиновьевскими террористическими группами{272}. Процесс был проведен с 23 по 30 января 1937 года и с момента предъявления обвинения до вынесения смертного приговора был непосредственно срежиссирован Сталиным и Ежовым{273}. 13 января, когда Радеку была устроена очная ставка с Бухариным, Ежов руководил проведением допроса, в котором участвовали также Сталин и другие члены Политбюро{274}. За три дня до окончания процесса Ежову было присвоено звание Генерального Комиссара госбезопасности, которое соответствовало званию Маршала Советского Союза в армии{275}.

Печально известный февральско-мартовский (1937) пленум ЦК ВКП(б) дал мощный импульс репрессиям против партийно-хозяйственного аппарата. Весь смысл и докладов и выступлений в прениях заключался в том, что страна, оказывается, наводнена шпионами, диверсантами и вредителями, пролезшими на самые высокие посты. Пленум начал работу 23 февраля и сразу заслушал доклад Ежова о деле Бухарина и Рыкова. Их и других правых обвинили в том, что с начала 1930-х годов они намеревались силой захватить власть и фактически образовали блок с троцкистами, зиновьевцами и другими антисоветскими партиями. По его словам, они встали на путь террора и сотрудничества с зарубежными фашистами. Когда Бухарин отказался признаться в этом, Ежов потребовал, чтобы его и Рыкова исключили из партии, предали суду и приговорили к высшей мере наказания. Некоторые из участников пленума сочли это слишком суровым, и по предложению Сталина ЦК принял решение о передаче их дела в НКВД. Бухарин и Рыков были тут же арестованы{276}. Пленум продолжил работу и 2 марта заслушал второй доклад Ежова «Уроки вредительства, диверсии и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов». Ежов говорил о недостатке бдительности и о том, что даже в НКВД выявляются засевшие там враги{277}. Накануне пленума был арестован бывший начальник секретно-политического отдела ГУГБ Молчанов, и Ежов немало говорил о его «предательской» роли и о покровительстве ему со стороны Ягоды.