Люди Грузинской Церкви. Истории. Судьбы. Традиции - Владимир Лучанинов

«Русские и грузинские святые надеются на то, что мы образумимся»

Серафим (Джоджуа),

митрополит Боржомский и Бакурианский

Одно из главных моих грузинских откровений-это естественная христианская простота. Не только священники, но и епископы здесь вполне открыты и доступны. Например, зайдя в кафе, можно увидеть священнослужителя или монаха в компании друзей или родственников. И надо отметить, это никого не удивляет. Вообще, «люди в черном» встречаются здесь достаточно часто. Пастырь в Грузии-это безусловный духовный авторитет, не имеющий потребности отделять себя от паствы искусственным пиететом. Те из них, с которыми довелось пообщаться, все как один были людьми открытыми, но митрополит Серафим оказался в общении не просто открытым, – в нем светилось нечто патериковое, но при этом веселое и детское.

Отец

Я родился и вырос в Сухуми. В 1905 году мой дед женился и поселился в этом замечательном городе, и дом его до сих пор стоит там. Мои родители были типичными представителями советской интеллигенции: отец – геолог, а мать – провизор. Детство мое неразрывно связано с морем, необыкновенно красивой тропической природой Абхазии и с ощущением радости. Детство и отрочество вспоминаются мной как райская жизнь.

Я хочу рассказать о своем отце Илье Андреевиче Джоджуа. Родился он в 1917 году в Сухуми, городе, который безмерно любил. Говорили, что он родился в рубашке – это действительно так: Господь его спасал в таких опасных ситуациях! Отец добровольцем ушел на фронт в 1941 году, в 1942 году закончил Военную академию химической защиты имени Ворошилова. Воевал отец на Северо-Кавказском фронте. В боях за освобождение Харькова был тяжело ранен. Его полностью засыпало землей, была видна только одна рука! Молодая русская санитарка ползла под артобстрелом и увидела, что рука пошевелилась. Она схватила отца за руку и вытащила. Лечился отец в военном госпитале города Изюма, а потом – опять на фронт. В поезде у него под подушкой был табельный пистолет, и его украли. За это отца сняли с поезда, арестовали, а поезд ушел на фронт. Дело старшего лейтенанта Джоджуа передали Особому отделу НКВД. Подполковник, начальник Особого отдела, армянин из Еревана, прочитав документы, узнав, что он из Сухуми, улыбнулся и замял дело (так рассказывал отец). На следующем поезде его отправили на фронт, а по дороге отец узнал, что первый поезд разбомбили немцы, никто не остался в живых. Опять Бог его спас.

Вернулся он в 1945 году. Был геологом-поисковиком. Рассказывал о том, что как-то шли высоко в горах, в связке. Впереди пожилой абхазец-проводник. Вдруг веревка отца порвалась, и он камнем полетел в пропасть! Абхазец успел наступить на самый конец веревки, так и поднял его из пропасти. В 1960-е годы работал мой отец во Вьетнаме, главным геологом-консультантом от Советского Союза. Кстати, три года искали в джунглях не только уголь, но и уран. Урана не нашли, но орден Хо Ши Мина отцу дали. Во Вьетнаме он попал под американскую бомбардировку. Он американцев недолюбливал и назло не убегал в землянку от американских бомб. Как говорил отец, не к лицу фронтовику-победителю от них бегать, – упрямый был. Еще он был в командировке в Китае, уважал эту страну и ее культуру. Помню, он рассказывал про случай в Пекине. Скончался кто-то из советских, может, и геолог. Отец стал свидетелем такой сцены в аэропорту: пришел китайский офицер, маленького роста, с очень строгим лицом, и приказал своим солдатам поместить в холодильник тело покойного, чтобы отправить в Москву. Через час этот начальник вернулся и, увидев, что солдаты ничего не сделали, на месте расстрелял четверых подчиненных! Ужас!

Недавно я был в Москве, в Подольске, в военном архиве, где искал фронтовые документы отца. С помощью друзей нашел личное дело лейтенанта Ильи Джоджуа, номер 12, где была его рукой написана автобиография и подпись под присягой. Дата – 7 декабря 1941 года. Мне пятьдесят лет, у меня седина, и передо мной он – двадцатичетырехлетний, в военной гимнастерке… Очень я волновался, как будто встречался с моим молодым отцом.

Отец был крещеный, причащался в детстве, а в Бога, к сожалению, не верил, а верил в честность, как он говорил. Но богохульником он никогда не был. Сейчас многие люди, считающие себя православными, следуя массовым тенденциям в информационном поле, считают себя вправе осуждать Церковь. А отец мой был коммунистом, в прямом смысле носившим партийный билет под сердцем; он приходил с работы, вытаскивал его из левого кармана и аккуратно укладывал на стол. Будучи партийным духом и мыслями, отец никогда не давал себе права осуждать Церковь. А это были шестидесятые годы, мощнейшая антицерковная кампания! Отец не принял в ней ни малейшего участия, он сторонился любых насмешек над верой, совсем не имел атеистической агрессии. Он не мешал моей матери молиться и прививать нам, детям, любовь к Богу. И я чту память отца и благодарен ему за то, что он не препятствовал формированию чувства веры в моем сознании.

Духовная интуиция детства

С малых лет я никогда не ложился спать, не перекрестившись. Это было правилом, которому меня научила мать, Ангелина Маргвелашвили. А когда мы с сестрой ссорились, мама останавливала нас, говоря: «Ваши ангелы все видят, они сейчас рядом». Еще она дала нам заповедь: «Дети, никогда не осуждайте Церковь и священников, ибо Бог может вас наказать, и мама умрет». Вы знаете, в народном сознании грузин почему-то раньше ярко была выражена такая связь: «Не делай зла, а то мама умрет». И когда кто-либо из моих друзей начинал говорить что-нибудь нехорошее про Церковь, я не поддерживал этот разговор и уходил.

Когда мне было двенадцать лет, мама принесла домой книгу. Усадила меня и сказала: «Вот, сынок, это книга о Боге, о Христе. Она называется Евангелие». Это была книга Лео Таксиля[41]«Забавное евангелие» на русском языке. «Знай, сынок, – сказала мама, – вначале все верно про Христа пишется, а вот отсюда уже не читай, здесь, сынок, пишут плохое про Бога. Даже взглядом не прикасайся к этому». Мне особенно запомнились слова – «даже взглядом».

Мама иногда брала меня в церковь, несколько раз я причащался. Часто бывало, когда мы куда-нибудь шли, мама говорила мне: «Зайдем в церковь, выйдем быстро и сядем на автобус, чтобы не увидели мои сослуживцы».

Так что детство мое было счастливым – и в семье, и в школе. Я учился в художественной школе, с ранних лет тянулся к искусству. Сухумские школы были многонациональными, все мы жили дружно: грузины, абхазцы, армяне, русские. В школе, конечно, вопросы Бога нас не занимали, но были и в нашем детском мире свои проявления веры. У меня был друг армянин, он любил делать кресты. Представляете, это конец шестидесятых! Помню, всем нам очень нравились сделанные им крестики, и, наверное, каждый из наших школьных знакомых просил его сделать крест, и он никому не отказывал. Помню еще, как после Пасхи учительница спрашивала нас: