Меня спасла слеза. Реальная история о хрупкости жизни и о том, что любовь способна творить чудеса - Эрве Шаландар

За окном темнеет. Я одна и отключена от аппарата. Тревога нарастает по мере того, как шум в коридорах, который никогда не прекращается совсем, постепенно стихает с наступлением ночи.

Можно лишиться сна и по менее серьезной причине… Я лежу, но в положении полусидя, грудь приподнята, чтобы максимально хорошо дышать, чтобы мокрота не забила дыхательные пути. И все же у меня регулярно возникает ощущение, что я задыхаюсь. Ощущение перегрева, абсолютной уязвимости.

Я повторяю про себя советы Рэя: «Успокойся, моя дорогая, успокойся».

Тревога постепенно отступает. Я сосредоточиваюсь на том звуке, который издаю с таким прилежанием. Звуке, который я хотела бы сделать максимально регулярным, но который мне кажется опасно хаотичным. Если я засну, смогу ли продолжать дышать? Они уверены, что это станет автоматическим? Если я засну, я умру? Нет, потому что они все ждут от меня подвига самостоятельного дыхания, потому что они этого хотят. Потому что это как будто доставляет им столько удовольствия. И потом, приборы подадут сигнал тревоги. Медсестры, конечно же, будут заходить в мою палату чаще обычного. Никаких сомнений, наблюдение за мной будет более пристальным.

Я внимательно прислушиваюсь к себе, я регулирую дыхание, и происходит чудо. Возможно, они накормили меня успокоительным, но факты таковы: страх отступает, и я засыпаю.

Я просыпаюсь. Я жива. Я счастлива от этого, я счастлива еще и от того, что на рассвете меня снова подключили к аппарату. Это большая победа, но не окончательная. Предстоит выиграть еще много сражений, прежде чем победить в войне. Время автономного дыхания увеличивается не линейно, математически, день за днем. Часто менее удачные дни сменяют более удачные. Никогда никакой уверенности. Говорят, что без труда ничего не дается. Я это знаю. На каждый пик надежды отвечает момент тревоги. Я регулярно впадаю в панику, и успокаивает меня аппарат искусственной вентиляции легких.

Я слышу комментарии, не предназначенные для моих ушей:

— Она снова не продержалась.

Я воспринимаю это как упрек. Врачи смотрят на меня издалека, с изумленным видом. Они обсуждают что-то с Рэем. Мне бы так хотелось быть хорошей ученицей. Мне бы так хотелось доставить им удовольствие.

Глава 23. Благословенная вода

Свежесть горы Сент-Одиль… Тихий шелест источника… Глухое бормотание моря… Благодатный поток душа… Сладость глотка воды… Огромное удовольствие от стакана свежей воды! Невероятное, давно забытое удовольствие. Я только что провела целое лето, не выпив ни единого стакана. Я проглотила лишь несколько капель, попавших мне под язык, словно дар, стараниями сочувствующих друзей. Мой рот отчаянно пересох. Я не обезвожена, потому что вода напрямую попадет в мое тело через трубочку гастростомы, но мне ее явно не хватает. Вода — это наркотик, которого я лишена. Я с наслаждением ощущаю холодную жидкость, которая через зонд попадает в мой желудок. И когда один из моих посетителей моет руки под краном, я слушаю, как течет вода, и этот звук для меня подобен божественной симфонии!

Я одержима водой. Сегодня, как и вчера, когда я была в их «коме» и представляла себя крокодилом, плывущим по реке. И тогда, и теперь я многое бы отдала за то, чтобы нырнуть в озеро, в бассейн, в ванну. Даже в обычную лужу!

Я одержима водой. Я многое бы отдала за то, чтобы нырнуть в озеро, в бассейн, в ванну. Даже в обычную лужу!

Вода — одна из главных тем моих «разговоров» с помощью века или пальца. Рэй регулярно это отмечает в зеленой тетради:

«4 сентября. Анжель хочет конфет, леденец. Но это невозможно, слишком много слюны.

10 сентября. Анжель очень, очень хочется пить.

20 сентября. Сосет тряпочки с несколькими капельками воды.

25 сентября. Мечтает о стакане холодной воды.

28 сентября. Ей освежают лицо и язык с помощью пульверизатора».

Эта потребность может показаться парадоксальной, потому что мой рот постоянно занят избытками слюны и слизи. Но если бы слюна увлажняла, как вода, незачем было бы пить. И потом, чтобы слюны стало меньше, как и слизи, мне приклеивают пластыри по обе стороны шеи. И тогда я высыхаю еще больше. Я кажусь себе цветком, забытым в вазе. В вазе, из которой вода давно испарилась.

Я пользуюсь тем, что меня пришли навестить, и выпрашиваю один пшик пульверизатора. Или, что еще лучше, салфетку, смоченную водой, которую мне кладут на губы. Чтобы счастье стало бо́льшим, Рэй придумал класть на салфетку свежую цедру апельсина. Я жадно дышу через эти салфетки. Жадность такова, что мои подруги доставляют мне эту радость с недовольным видом: они боятся, что я задохнусь.

Постепенно мне удается баловать себя самостоятельно: смоченную салфетку кладут на край круглой мисочки, и я с огромным трудом пытаюсь поднести всю конструкцию к моему рту. Это тоже тренировка, как и другие. Это тяжело, но я мотивирована. Прогрессируешь всегда лучше, когда в конце пути ждет награда.

Глава 24. Путь Бенджамина Баттона

Мари-Франс, кинезиотерапевт, просит меня показать ей язык.

Я с теплотой вспоминаю того ребенка, которым я была и которым я — по моим ощущениям — иногда все еще бываю. Раз меня об этом просят, я не собираюсь ждать, чтобы меня попросили дважды!

Мой рот широко открыт, я сижу на кровати в моей палате отделения реанимации, на которой мне известна каждая выпуклость, и послушно выполняю просьбу.

Мари-Франс внимательно смотрит в черноту моего рта, вид у нее нетерпеливый.

— Давайте, показывайте язык!

Но я же показываю! Я высовываю его, мой язык, я только это и делаю. Сейчас он должен быть просто огромным. Еще немного — и я лизну Мари-Франс кончик носа.

— Вы его показываете?

Я киваю головой, чтобы обозначить свое «да».

— Нет-нет! Повторяйте за мной.

Я отлично его вижу, язык Мари-Франс. Я снова стараюсь.

Но у нее по-прежнему расстроенное выражение лица.

— Где же ваш язык?

Да вот же он! Я снова утвердительно киваю головой и представляю, насколько странно выглядит моя голова с раскрытым ртом и оторопевшим видом.

— Поверьте мне, вы ничего не делаете. Вот, смотрите.

Она подносит к моему лицу зеркало.

Я машинально, тупо смотрю в него.

И это шок.

Я подтверждаю: вид у меня действительно чертовски нелепый. Рот открыт, но язык выходить не желает.

Но не это меня изумляет. Я прекратила гримасничать, постаралась придать лицу нормальное выражение, но по-прежнему не могу прийти в себя. Из сверкающего прямоугольника, который держит передо мной Мари-Франс, на меня смотрит старая дама.