Меня спасла слеза. Реальная история о хрупкости жизни и о том, что любовь способна творить чудеса - Эрве Шаландар

Но чем я крепче, тем отчетливее понимаю, что моя палата — не самый опасный сектор отделения. Во всяком случае, она таковой уже не является. Другим приходится куда хуже. Сигналы тревоги из соседних палат появляются и на моем экране. Мне бы не хотелось этого знать, но я сразу понимаю — по суматохе, по шумам, по тому, как быстро уходят от меня медсестры, о спустившейся на нас серьезности, — что кто-то из моих товарищей по несчастью прекратил борьбу.

Глава 19. Пыточное кресло

«Сидит в кресле, подняли с помощью специального приспособления для больных».

Информация, записанная Рэем в зеленой тетради 14 августа, может показаться банальной, но это значительное событие. На вид все просто: десять слов, одно предложение. Но какое приключение! Целая экспедиция!

До этого дня я ни на секунду не покидала постель. Персонал ограничивался тем, что регулярно менял мое положение: на несколько минут для туалета, и на более длительное время, чтобы я окончательно не превратилась в мумию.

Сегодня мы преодолеваем этап, достойный Турмале[5] в Тур де Франс: я наконец покину кровать. Ради этого медсестра должна пригласить трех санитарок и использовать специальное приспособление, чтобы поднять больного. Оно напоминает большую руку, проще говоря, виселицу. Я думала, что меня просто перенесут, и все, но нет. Приходится использовать горизонтальный ворот, как для грузов на причале для разгрузки. Я настолько поправилась? Честно говоря, это было бы печально. Набирать килограммы приятнее, когда ешь вкусный обед в ресторане, а не когда в тебя вливают кашу.

Нет, я определенно не стала тучной. Скорее похудела: за несколько дней потеряла десять килограммов. Проблема в том, что я не мертвый груз. Большая куча костей.

Я искренне жалею этих женщин, которые меня держат… и выдерживают. Им надо меня подталкивать, поворачивать, поднимать. На простыню кладут ремни, кожаные ремешки, которые леденят спину, потому что на мне вечная больничная распашонка, открытая сзади.

Надо внимательно следить за тем, чтобы не вырвать ни один из проводов, которые меня анализируют и помогают мне жить: ни сердечные датчики, ни зонд для мочи, который кладут на живот, ни трубки трахеотомии и гастростому.

Когда все ОК, дают сигнал, и меня наконец поднимают. Положите куклу-марионетку в сетку: ее колени подтянутся к груди, голова и руки повиснут. Я и есть такая марионетка, и мне очень страшно. Я дрожу от холода, мое сердце закусило удила помимо моей воли.

Преодолеть эти несколько сантиметров, которые отделяют кровать от кресла, — испытание изнурительное и сложное. Меня перетаскивает «кран», и я наконец приземляюсь в кресло. Мои помощницы переводят дух, вытирают лбы. Они проверяют, не нарушены ли соединения проводов и трубок. Нет, все в порядке, приборы реагируют нормально. Голову и руки мне фиксируют с помощью подушек. Мне широко улыбаются, давая понять, что все просто замечательно, и остается только радоваться.

У меня нет никаких иллюзий. Кресло не означает выздоровление. Еще предстоит наполнить ведра потом и слезами, чтобы снова стать той, какой я была.

Женщина говорит со мной, тщательно произнося каждое слово, как это делают обычно в разговоре с больными или старыми людьми:

— Мы вас оставим в кресле совсем ненадолго, чтобы вы к нему привыкли. Так надо. Это для вашей же пользы!

Разумеется, так и есть. Мои «заведующие хранением и выдачей материалов» уже ушли. Ненадолго — это что значит? Остается только ждать, как обычно. Прежде всего нужно справиться с эмоциями, дать возможность сердцу и уму успокоиться. На экране телевизора персонажи суетятся без толку. Мои глаза останавливаются на пузырьке, поставленном на стол. Я снова должна констатировать, что мне остается только терпеть: я, словно предмет, остаюсь там, куда меня поставят.

Поначалу положение не кажется неудобным. У меня меняется точка зрения. Чувствуешь себя более доминирующей, менее раздавленной. Я не против того, чтобы оставить положение лежа. Сев, я меняю статус: я не только больная, я готовлюсь снова стать женщиной.

Если бы от меня оторвали все эти провода, если бы меня нормально одели, если абстрагироваться от асептического убранства больничной палаты, смогла ли бы я снова выглядеть «нормальной»? Вернулся ли бы мой облик начала лета, когда я садилась в кресло в гостиной, чтобы почитать журнал? Нет, так я точно не выгляжу. И на этот счет у меня нет никаких иллюзий. Все не так просто. Кресло не означает выздоровление. Еще предстоит наполнить ведра потом и слезами, чтобы снова стать той, кем я была.

Они меня нарядили, это правда. Я вся в подушках: голова, бюст, руки отлично заблокированы. Проблема в том, что я потеряла самые эффективные мои «подушки»: мои ягодицы. Есть известное утверждение: плохая погода — это любая погода, которая длится слишком долго. Правило можно применить и ко мне: плохое положение — это любое положение, которое длится слишком долго. Я снова вынуждена констатировать: неподвижность — медленная пытка. Вскоре, меньше чем через пять минут, в основании позвоночника зарождается боль. Она никуда не уходит, она нарастает. Обо мне просто забыли. Время от времени в проеме двери появляется голова, бросает мне: «Все хорошо?», не ждет ответа, который я не в состоянии дать, и, удовлетворенная, исчезает.

Я скрючиваюсь в моем страдании. Я увядаю от боли. Тогда я плачу. Как будто все слезы, которые скопились во мне, наконец выливаются. Это моя единственная возможность выразить свою боль.

Сколько времени продлился этот первый сеанс?

Наконец бригада возвращается, чтобы вытащить меня из кресла, снова опутать ремешками и уложить в постель. Какое счастье вернуться в кровать, которую еще утром я считала тюрьмой!

Прежде чем уйти, медсестра с улыбкой объявляет мне:

— Теперь вас будут сажать в кресло все чаще и чаще.

Это прогресс, которому я, вероятно, должна радоваться. Несомненно, я должна проявить храбрость, так как мне не устают повторять, что это для моего же блага. Но перспектива регулярного повторения воздушной гимнастики, а потом неподвижного страдания, заставляет меня неприятно содрогнуться.

Начиная с 27 августа пересаживание в кресло становится ежедневным. Как правило, два раза по два часа. Два ужасающе долгих часа. Два часа нарастающего плохого самочувствия. Я не могу удержать дрожь, когда слышу скрежет «виселицы», которую везут по коридору к моей палате. Порой мое нежелание бывает настолько велико, а сердце начинает колотиться так сильно, что бригада медсестер отказывается от попытки. Если мое сердце ведет себя разумно, я снова превращаюсь в куклу-марионетку в сетке, которую загружают и выгружают.