Чистое сердце - Густав Эмар

— Спрячьтесь в кусты, полковник, — сказал он ему, — вы же знаете, что за каждым листом на дереве скрываются глаза. Если меня одного увидят на дороге, то в моем присутствии не найдут ничего подозрительного, но если увидят вас, карамба!.. Не следует, чтобы вас видели. Мы прекрасно можем разговаривать на расстоянии — здесь нас могут услышать только уши друзей.

— Вы как всегда благоразумны, дон Фелисио.

— Вовсе нет! Я только хочу отомстить этим разбойникам, которые захватили и разграбили так много великолепных поместий, а ненависть внушает осторожность.

— Каковы бы ни были причины ваших поступков, они вдохновляют вас, а это главное. Но возвратимся к нашему делу. Что вам нужно от меня? — спросил полковник.

— Мне нужно узнать от вас две вещи.

— Что именно?

— Действительно ли доволен генерал Рубио планом, который я ему предложил?

— Доказательства этому налицо. Если бы дела обстояли иначе, меня бы здесь не было!

— Это верно.

— Что же второе?

— Это щепетильный вопрос!

— А-а! Вы возбуждаете мое любопытство! — воскликнул со смехом полковник.

Дон Фелисио нахмурился и, невольно понизив голос, проговорил:

— Это очень серьезно, дон Хуан. Я хочу перед началом сражения узнать, сохранили ли вы по отношению ко мне то уважение и ту приязнь, которыми вы удостаивали меня на асиенде дель-Меските?

Полковник в смущении отвернулся.

— К чему этот вопрос в данную минуту? — сказал он.

Дон Фелисио побледнел и устремил на него сверкающий взгляд.

— Умоляю вас, дон Хуан, ответьте мне! — просил он настойчиво. — Что бы вы ни думали, каково бы ни было ваше мнение обо мне, я желаю его узнать. Так нужно!

— Не требуйте от меня этого, дон Фелисио, прошу вас. Какое вам дело до моего мнения? Оно ведь личное и не может иметь значения.

— Какое мне дело?! — воскликнул дон Фелисио с горячностью. — Впрочем, бесполезно настаивать на этом: я уже знаю все, что хотел узнать. Благодарю вас, дон Хуан, я ни о чем вас больше не спрашиваю. Когда человек такой благородный, как вы, и с таким честным сердцем, как ваше, осудит чей-либо поступок, то это значит, что поступок этот действительно заслуживает порицания!

— Ну хорошо! Если вы непременно хотите знать мое мнение, дон Фелисио, то я вам его выскажу. Да, я порицаю вас, но не осуждаю, потому что не могу и не хочу быть вашим судьей. Я в глубине души убежден, дон Фелисио, что человек, который независимо от причин, побудивших его к этому, сделался предателем, совершил больше чем преступление: он пошел на низость. Этого человека я могу жалеть, но уважать его я не могу!

Бывший мажордом выслушал эти жестокие слова весь бледный, с холодным потом на лице, но высоко подняв голову, с мрачно сверкающим взглядом. Когда дон Хуан кончил говорить, он холодно поклонился, и, взяв молодого человека за руку, которую тот не выказывал попытки выдернуть, проговорил:

— Хорошо! Ваши слова жестоки, но справедливы. Благодарю вас за откровенность, дон Хуан, теперь я знаю, что мне остается делать!

Полковник, не сумевший под впечатлением минуты удержаться, чтобы не ответить чистосердечно на заданный ему вопрос, подумал, что зашел слишком далеко и, испугавшись последствий своей неосторожности, воскликнул:

— Простите меня, дон Фелисио, я говорил как безумец!

— Полноте, полноте, дои Хуан! — ответил тот с горькой усмешкой. — Не старайтесь взять ваши слова назад! Вы были только отголоском моей собственной совести, и сердце мое часто говорило мне то же. Не бойтесь, что я поддамся мгновенной вспышке гнева, нет! Я — один из тех людей, которые, раз избрав какой-либо путь, идут по нему до конца, чего бы это им ни стоило. Но покончим с этим — я вижу облако пыли, это, по всей вероятности, идут наши друзья, — добавил он с едкой иронией. — Прощайте, дон Хуан, прощайте!

И не дожидаясь возражений полковника, дон Фелисио пришпорил лошадь и покинул ущелье так же быстро, как и въехал в него.

Полковник с минуту задумчиво следил за ним глазами.

— Увы, — пробормотал он, — этот человек скорее несчастный, чем преступник, или я жестоко ошибаюсь. И если его сегодня не убьют, то это, конечно, случится не от того, что он старался избежать смерти! — И печально покачав головой, полковник скрылся в кустах, из которых вышел.

Тем временем техасская армия быстро продвигалась вперед.

Так же, как и у мексиканцев, каждый кавалерист техасского войска вез позади себя на крупе лошади по пехотинцу. Отряд уже был на расстоянии пушечного выстрела от границы топких болот. Это обстоятельство заставило техасцев остановиться и подождать своих разведчиков, посланных во все стороны; после небольшого привала отряд снова двинулся в путь, но уже не в прежнем порядке: дорога постепенно сужалась, и войско было вынуждено, сдвоив ряды, идти более узкой колонной. Надо заметить, что высланные вперед разведчики не обнаружили ничего подозрительного, а потому отряд шел совершенно спокойно, и безмятежность эта подкреплялась надеждой в скором времени дойти до реки и, завладев там судами, перебраться в Гальвестон.

Один только Ягуар не разделял всеобщего спокойствия. Привычный с давних пор к войне с засадами, он понимал, что местность, через которую проходил отряд, была как нельзя более удобной для таких засад; он боялся, что им не суждено будет беспрепятственно дойти до реки. Молодого вождя повстанцев томило предчувствие близкой беды. Он угадывал ее, чувствовал, но вместе с тем не мог предвидеть, с какой именно стороны она появится и обрушится на него и его товарищей. Нет ничего ужаснее положения человека, ощущающего близость неминуемой беды, отвратить которую он не может.

Кругом по-прежнему было тихо и спокойно. Напрасно Ягуар бросал проницательные взгляды по сторонам, тщетно отыскивая глазами какой-либо знак, по которому он бы мог угадать эту беду, а между тем в сердце его была неосознанная, но твердая уверенность в близости несчастья. На все вопросы своих товарищей он мог бы ответить только одной загадочной, но вместе с тем и вполне логичной фразой: «Я этого не знаю, но, между тем, я в этом уверен!» Ягуар решил, не заботясь о последствиях, принять необходимые меры предосторожности, чтобы хотя бы себя лично оградить от последствий внезапного неприятельского нападения, — нападения, которое неминуемо стало бы гибельным для тех, кого он взял под свое покровительство и кого решил защищать — Транкиля и Кармелу. Все больше и больше замедляя шаг своего отряда, он достиг того, что отстал от основных сил армии на значительное расстояние, и это дало ему свободу действий.

Первой его заботой было сгруппировать вокруг повозки самых надежных людей. Затем, выбрав среди своих товарищей тех, которые лучше всего разбирались в военных хитростях индейцев, он назначил над ними командиром Джона Дэвиса и приказал им пробраться в росшие по обеим сторонам дороги кусты, через которые ничего не было видно, и проверить их. Ягуар не мог себе представить, чтобы мексиканцы не воспользовались тем удобным случаем, который неосторожность техасцев давала им в руки, и не отомстили бы им за понесенные ранее потери. В этом он совершенно сходился во мнении с Джоном Дэвисом, который, как вы помните, напрасно, но тем не менее настойчиво убеждал главнокомандующего отказаться от своего плана. Эти двое людей, давно уже прочно связанные взаимной приязнью, понимали друг друга без слов, а потому Джон Дэвис, ободрив своих солдат, приказал им рассыпаться по обеим сторонам дороги.