Солдат великой войны - Марк Хелприн

Посреди сарая элегантно подпрыгивала девушка, держа спичку в одной руке. В сарае она находилась достаточно долго, чтобы снять плащ и положить его на лестницу. Плащ, как и юбка, были из очень дорогого черного бархата. На блузке сверкала бриллиантовая брошь. И хотя Алессандро подумал, что камни слишком велики, чтобы быть настоящими, Лиа стекляшек не носила. Светло-каштановые волосы выгорели на солнце и в свете спички отливали золотом. И тут спичка догорела и погасла.

Алессандро продолжал всматриваться в темноту, гадая, не привиделась ли ему эта пританцовывающая на месте девушка, и надеясь, что представление не закончено. Так и вышло. Вспыхнула еще одна спичка. Девушка смотрела вверх, тяжело дыша, и что-то бормотала. Потом подпрыгнула. Алессандро это так удивило, что он ткнулся носом в стену сарая, но ему хватило ума не выдать свое присутствие вскриком.

Небольшой рост только подчеркивал ее гибкость и, как она только что продемонстрировала, спортивность. И хотя в профиль под некоторыми углами ее лицо казалось несколько перекошенным, в анфас оно выглядело великолепно. Когда девушка вновь принялась подпрыгивать, у Алессандро появилась возможность приглядеться к ней более внимательно. Шелковистая кремовая блузка плотно облегала тело, которое выглядело бы соблазнительным, будь оно даже высеченным из мрамора и выставленным на Вилле Дориа Памфили. Но девушка еще и двигалась, и, когда она подпрыгивала, на ее грудь сила притяжения действовала меньше, чем на остальное тело, и по пути вниз она слегка зависала в воздухе. Благодаря наследственности, а может, занятиям плаванием и гимнастикой, в ее фигуре были и красота, и пышность.

Алессандро не догадывался, что она пытается достать фонарь. Он видел только, что она подпрыгивает и разговаривает сама с собой в садовом сарае. Спичка опять погасла.

Чиркнув еще одной, женщина подошла к бетономешалке и, чтобы понять, удастся ли ее сдвинуть, сильно тряхнула. Алессандро открыл дверь. Девушка обернулась и высоко подняла спичку. Он по-прежнему не видел фонаря, но внезапность играла ему на руку.

– Куда-то собрались? – осведомился он.

Она густо покраснела, и от прилива жаркой крови к лицу и шее волна аромата ее духов растеклась по сараю. Если бы Алессандро впервые увидел ее именно в этот момент, то влюбился бы без памяти. Однако он спросил:

– Что это вы делаете?

– Не ваше дело, – нервно ответила Лиа.

Алессандро улыбнулся, чем смутил ее еще больше.

Она схватила плащ и бросилась к двери мимо него.

Он уже подумал было, что никогда больше ее не увидит, но, поравнявшись с ним, она сунула ему в руку коробок финских спичек и велела следовать за ней.

Он последовал за ней. Дойдя до живой изгороди, она бросила на нее плащ и прошла в цветник. Алессандро – за ней, сокрушенный ароматом ее духов и запахами цветов. Он опаздывал к обеду, но ему это было уже безразлично.

– Зажигайте спички, – распорядилась она.

– Все сразу?

– Разумеется, нет, что за глупость. По одной.

Когда он зажег первую и поднял, она в первый раз посмотрела на него и не сводила с него глаз, пока та не догорела.

Когда Алессандро зажег вторую, она наклонилась к цветам. Пока же горела первая, она не могла оторвать от него взгляда, потому что внезапно ее осенило: именно за такого она могла бы выйти замуж. Богатые мужчины, мужчины, старше ее на десять или пятнадцать лет, хотели жениться на ней, но она им отказывала. Слишком много дольче стил нуово[17], говорил отец, слишком много Петрарки, слишком много независимости. «И за кого же ты выйдешь замуж? – спрашивал он. – За тренера по теннису? За пастуха?» Всякий раз, когда отец это говорил, два десятка банкиров и промышленников мечтали о том, чтобы она выбрала кого-то из них. Она и правда намеревалась выбрать мужа сама.

– Вы, должно быть, оттуда, – Алессандро указал на дом ее отца.

Она собрала охапку цветов и выпрямилась, повернулась к нему лицом.

– Да.

– Как вас зовут?

– Лиа Беллати. А вы – Джулиани.

– Алессандро.

Она протянула руку за спичками, и он отдал ей коробок. Потом подошла к живой изгороди и взяла плащ.

– Позвольте проводить вас до калитки, – предложил он. – Я достаточно хорошо знаю сад, чтобы найти дорогу в темноте.

Она взяла его под руку. Пусть и чопорно, но он почувствовал идущее от нее тепло, и глубоко вдохнул только от того, что они соприкоснулись.

– Сколько вам лет? – спросил он уже у калитки.

– Достаточно много, чтобы мне не задавали таких вопросов, – ответила она. Хотела уколоть, и ей это удалось.

– У меня есть лошадь, – вырвалось у него, когда она уже вышла за калитку. – Вы ездите верхом? Я уже знаю, что вы прыгаете.

– Да, я езжу верхом, – ответила она. – И что? – А потом, не оглядываясь, пошла к своему дому.

Алессандро повернулся, чтобы уйти по тропе, разделявшей квадраты сада. Его руки пахли ее духами и серой спичечного коробка. Ему хотелось найти способ еще раз ее увидеть. Если она не захочет отправиться с ним на прогулку верхом, придется придумать что-то другое, а он и понятия не имел что, потому что чурался всех приемов или вечеринок.

Алессандро сидел у окна и поджидал Лиа. Каждую минуту, а то и чаще, отрывался от книги, которую читал, чтобы взглянуть, не вышла ли она в сад. Он часами гулял в Монтеверди и на Вилле Дориа, надеясь столкнуться с ней, и через неделю безуспешных попыток начал писать первое из множества писем, отправившихся затем в камин. В большинстве было не больше одной-двух строк, поскольку его страсть и непонятное возбуждение рождали фразы, вроде этой: «Сердце разрывается, на душе мрак, я не могу шевельнуться».

Чтобы противопоставить что-то стыду, который он испытывал от столь сильных чувств, Алессандро представлял себя одним из молодых офицеров Лермонтова, который, осушив стакан фруктового бренди, приставлял револьвер к виску, улыбался и нажимал на курок, показывая, что все ему до фонаря. Читая Лермонтова и других русских писателей, мучаясь без сна до четырех утра, Алессандро не раз говорил себе:

– Мне нужна только одна ночь с тобой, а потом пусть меня хоть выпотрошат.

Однажды ясным утром, когда небо сияло синевой, а солнце обжигало с того самого мига, как выглянуло из-за гор, Алессандро вышел из дома пораньше. В надежде встретить Лиа на улице или на Вилле Дориа. Он как раз миновал конюшню, расположенную около Порта Сан-Панкрацио, когда оглянулся и увидел, что она направляется к нему из сада. В сапожках и особых брюках, которые женщины надевают для верховой езды: при ходьбе они кажутся платьем. Он думал, что они называются котильоны, но на всякий случай называл их mezzi pallonetti или полукружья. В левой руке она держала кожаный хлыст.

– Вы собрались на верховую прогулку. – В его голосе слышались обвиняющие нотки.

Она посмотрела на свой костюм. Потом на него.

– Исаак Ньютон.

– Вы очень огорчитесь, если я составлю вам компанию?

Она улыбнулась и пошла к конюшне.

– Мне надо переодеться, я догоню. – И он бросился домой.

Распахнул входную дверь с такой силой, что все выскочили из своих комнат, решив, что случилось что-то ужасное. За секунду взбежал по лестнице. За следующую разделся. Натянул брюки для верховой езды, рубашку поло и (с проклятиями) кавалерийские сапоги. Схватил с комода бумажник, достал деньги, остальное бросил. Прополоскал рот зубным эликсиром, причесался и выскочил за дверь. Вернулся за хлыстом. Жутко гремя сапогами, спустился по лестнице.

– Ты выглядишь таким симпатичным, – крикнула мать, когда он исчезал за входной дверью.

Он помчался к холму. Лиа исчезла. Вероятно, ее уже ждала оседланная лошадь.

Она выехала минут на двадцать раньше, но он еще мог ее нагнать. Любил быструю езду, да и жеребец у него был потрясающий. Лошадь купил ему отец, он же оплачивал ее содержание, потому что хотел, чтобы Алессандро увидел страну не из окна скорого поезда, а на медленном ходу, в подробностях, как в свое время знакомился с ней он сам.

– Если будешь ездить в Болонью и обратно верхом, то в этих путешествиях узнаешь больше, чем от всех профессоров, вместе взятых, – сказал адвокат Джулиани и, конечно же, оказался прав. И на этот раз Алессандро прискакал из Болоньи верхом, через Флоренцию и Сиену. Дорога заняла восемь дней. Он ориентировался по компасу, дорогами практически не пользовался, особенно на равнине с озерами к северу от Рима. Отец купил ему охотничью лошадь, молодую, но хорошо обученную, цвета приклада дорогого ружья, сложенную как чистокровный скакун, но с более крепкими и сильными ногами. Этот жеребец мог бежать весь день, преодолевать высокие изгороди и развивать огромную скорость. Он переплывал реки и, если не было сильной волны, входил в море.

Хотя Алессандро взбежал на холм и добрался до конюшни взмыленный, внутрь он вошел ровным шагом и положил седло на спину лошади с таким видом, словно собирался на краткую прогулку в парк. Но седло взял охотничье, так что жеребец, его звали Энрико, сразу напрягся.