Солдат великой войны - Марк Хелприн

– Тогда расскажите хоть малую часть правды, – попросил Николо. – Иначе я не узнаю ничего.

– Времени, за которое мы дойдем до Сант-Анджело, не хватит даже на малюсенькую часть правды, – отрезал Алессандро.

Они спускались в вытянутую долину. Полная луна опустилась к самому горизонту, чуть ли не цеплялась за иззубренный горный гребень, светилась перламутром, отливающим голубизной, словно предвещая рассвет.

И хотя луна вскоре исчезла за гребнем, большую часть мира она продолжала освещать, хотя путники теперь шагали в полной темноте. Алессандро начало трясти от усталости. «Как глупо, – подумал он, – отправляться в такую экспедицию». Силы заканчивались, а Николо шел быстрым шагом, не догадываясь, как сложно старику держать такой темп. И все-таки, возможно, благодаря тому, что мир над ними заливал мягкий белый свет, он держался, надеясь, что силы вольются в него, пусть он этого и не заслуживает, как уже неоднократно с ним бывало.

Если это произойдет, решил он, если милость Божья снимет усталость и боль, он расскажет Николо все, что тот хочет знать. Идти до Сант-Анджело оставалось не так и долго, и в оставшееся время он мог рассказать простую историю, опустив опасности потерянного или разбитого сердца, хотя знал: воспоминания более могущественны и опасны, чем само событие. Откуда взялась эта непомерная гордыня, убедившая его, что он способен еще раз пройти по горам, днем и ночью, словно молодой солдат?

И тут же он ответил на вопрос, который сам себе задал. В жизни у него случались периоды отчаяния, но он выбирался из них, чтобы подняться с той же скоростью, с какой падал. Это случалось на маршах, когда он вдруг оживал, словно новорожденный после шлепка по ягодицам, и легко брал на себя бремя лидерства. Это случалось при восхождениях, когда он внезапно превращался из испуганного новичка в аса, который мог танцевать на обрыве. Однажды это случилось на защите докторской диссертации, когда молодой Алессандро, только что дрожащий и испуганный, одним махом превратился в экзаменатора своих экзаменаторов.

– Хотите отдохнуть? – спросил Николо перед самой зарей, когда они уже двинулись на юг по долине длиной в двадцать или тридцать километров, где был возделан каждый доступный кусочек земли. – Скоро утро. Мы шли хорошо, но теперь вы едва передвигаете ноги. Мне кажется, если мы отдохнем, то сможем идти быстрее. Я знаю, вы можете ходить очень быстро. В горах я едва угнался за вами. Но, как вы и говорили, утром будет сложнее.

– У меня ноет сердце, – признал Алессандро. – Мне трудно дышать. И я боюсь, что тело задеревенеет, и я не смогу двинуться дальше, если мы остановимся. Сбавь шаг, если я тебе еще не надоел, пока я не приду в себя. Эта часть ночи всегда самая трудная. Если мне удастся дотянуть до рассвета…

Над оросительными канавами поднимался легкий белый туман. Расползался по полям и безуспешно пытался подняться по насыпи по обеим сторонам дороги. Небо уже достаточно просветлело, чтобы растворить звезды и планеты. По мере того, как ночь переходила в утро, все птицы центральной Италии, казалось, начали петь и танцевать, наполняя звуком сельскую глубинку. Кроны деревьев ожили, расшевеленные прыжками птиц с ветки на ветку, сорванные листья планировали на землю. И вскоре под напором ветра, тепла и света туман растаял, уполз с полей. Яркие цвета все больше теснили рассветную серость. И когда ветер пролетел над дорогой, поднимая пыль, Алессандро понял: что-то происходит. Вздрогнул, увидев, как лишенный души и безжизненный мир задвигался, а мертвое затанцевало.

Солнце поднималось по левую руку от них, и гладкие листья тополей засверкали так ярко, что грозили ослепить. Блеск их слегка померк, лишь когда они закачались под легким ветерком.

Алессандро чувствовал, как мир вспыхивает огнем. Его сердце пришло в норму, и он буквально летел над землей между освещенными зарей деревьями. Издалека вдруг донесся раскат грома. Через пятьдесят с лишним лет он собирался вновь заглянуть в прошлое. Не волнуясь из-за того, что оно может с ним сделать. Ему просто захотелось туда вернуться. И он вернулся.

Глава 2

Галопом к морю

Сад адвоката Джулиани делился на квадраты, и даже много лет спустя после отъезда из дома Алессандро прекрасно помнил, что и где там находилось. Первый квадрат занимали яблони, и садовникам приходилось постоянно ими заниматься – обрезать лишние ветки, что-то прививать, рыхлить землю вокруг буйно растущих деревьев. Все сорок яблонь год за годом обильно плодоносили: яблок хватало и семейству Джулиани, и садовникам, которые уносили полные корзины на плечах или увозили на велосипедах. Второй квадрат отвели под огород, урожайность которого не уступала небольшой ферме. Даже в январе повар каждый день собирал урожай из полдюжины различных видов зелени плюс маленькие букетики белых маргариток, которые садовники предпочитали не выпалывать, потому что только они зимой и цвели. В третьем квадрате росли всякие цветы, а в четвертом вызревал виноград. Джулиани круглый год пили собственное вино.

Усыпанная гравием дорожка делила сад пополам: с одной стороны – огород и яблоневый сад, с другой – цветы и виноградник. Дорожку окаймляла живая изгородь, такая высокая, что Алессандро и в двадцать лет лишь с трудом мог через нее перепрыгнуть. Расположенные по одну сторону дорожки квадраты разделялись зелеными лужайками, а ряды сосен и финиковых пальм, посаженные по периметру, создавали впечатление, что сад разбит на вырубке. Пальмы, хотя и достаточно высокие (они росли на вершине холма Джаниколо неподалеку от Виллы Аврелия и попадали в поле зрения тех, кто гулял по территории Виллы Боргезе), урожая не приносили. Плоды никогда не вызревали и по осени их не трогали даже птицы, которых тут хватало.

Хотя часть скромного богатства семьи Джулиани досталась отцу Алессандро по наследству, остальное ему приходилось зарабатывать тяжким трудом. Те, кто получил большие деньги или располагал необходимым капиталом с рождения, посматривали на трудолюбивого адвоката свысока. Те же, кто разбогател только благодаря собственным усилиям, тоже его не жаловали, потому что он все-таки получил наследство. Ну и те, кто не разбогател и ничего не унаследовал, разумеется, терпеть его не могли. Но семья Джулиани плевать на это хотела, а Алессандро в свои двадцать лет ничего об этом не знал. Им принадлежал дом, и им принадлежал сад.

Сад тянулся по направлению к Остии и к морю. Последнее, естественно, увидеть из фасадных окон было невозможно – слишком далеко, зато с вершины холма открывался прекрасный вид на Рим. Панорама города и Тибра так глубоко впечаталась в память Алессандро, что усилием воли он мог в любую минуту увидеть ее мысленным взором. И, оказавшись в лабиринте улиц под холмом, он всегда мог сказать, где он, как пройти в нужное ему место, словно смотрел на город с одного из тех облаков, которые часто замирали в небе над Римом, словно не желая продолжать путь.

Из окон открывался вид не только на Рим, но и на далекие Апеннины. Летом их вершины и гребни сверкали белым. На закате луч, отраженный от Гран-Сассо, добирался до застекленной картины в раме, висевшей на восточной стене комнаты Алессандро. На картине был изображен Маттерхорн, но отсвет Гран-Сассо как бы подсказывал, что жизнь куда лучше и ярче самого прекрасного изображения.

Как-то апрельским утром, перед тем как спуститься к завтраку, Алессандро стоял у окна в коридоре, застегивая пуговицы рубашки. Он ненадолго вернулся, оторвавшись от учебы на севере, и наслаждался пребыванием дома. Утреннее солнце так ярко освещало западную сторону сада, что Алессандро мог разглядеть каждую мелочь. И в середине когда-то сплошной каменной стены он вдруг обнаружил железную калитку, сквозь которую виднелись окна дома по другую сторону стены.

Кто-то пробил брешь в стене и теперь мог видеть частный парк Джулиани и даже заглядывать в окна дома. Даже наблюдать, как Алессандро застегивает пуговицы рубашки.

Он сбежал по лестнице вниз, где отец, уткнувшись в газету, механически поглощал завтрак. Адвокат Джулиани практически и не заметил прихода сына. В углу в белом фартуке стояла Лучана, младшая сестра Алессандро. Она собиралась уходить и уже взялась за завязки фартука, но волнение, написанное на лице брата, заставило ее опустить руки.

– Что это там в садовой стене? – спросил Алессандро с таким видом, будто надеялся услышать от отца, что никакой калитки нет и в помине, и, посмотрев еще раз, Алессандро, обнаружит прежнюю глухую стену.

– Ты о чем? – переспросил отец, оторвавшись от статьи о непрекращающейся политической нестабильности в Марокко.

– О проломе в стене, который закрыт калиткой.

– А что такое?

– Откуда она взялась?

– Не знаю, – ответил отец, которому не терпелось вернуться к статье. Газеты всегда его завораживали.