Заговор, которого не было... - Георгий Миронов

«...в марте деятельность организации оживилась (это той организации, в которой он, как говорил поутру, не со­стоял и о существовании которой ничего не слышал, с ру­ководителем которой — профессором Таганцевым — про­сто дружил семьями!)... Начались конспиративные сове­щания в задней комнате, в которых я... участия не принимал». Интересно, что сегодня, читая показания под­следственных, написанные многие десятилетия назад, ясно видишь, как они создавались, словно стоишь за спи­ной пишущего, чувствуешь его мучения, переживания, со­мнения, видишь его надежды: вот тут напишу так, и вы­скользну... Не поймают... Это признаю, а вот это — нет. Но, как любили в стенах ЧК повторять старинную русскую пословицу: «Коготок увяз...» Словом, если увяз хоть чуть- чуть — пропал...

Написал В. М. Козловский, после весьма доверитель­ной беседы с Я. Аграновым, что присутствовал при конс­пиративных встречах контрреволюционеров-террорис­тов — и все. Дальше он может сколько угодно твердить, что ничего не слышал. Его заставят вспомнить то, что он не слышал. Он может уверять, что ничего не видел, никого не знает. Опытные товарищи освежат его память, назовут тех, кого он не видел... А он еще на что-то надеется, наивный. Пишет: «Названной организации я не знал, к деятельности ее относился отрицательно». Это уже для странички сати­ры и юмора. Если бы за этими косноязычными «признани­ями» образованного человека не стояла жизненная траге­дия. Какие уж тут улыбки. За строками — мучительная борьба человека за жизнь и честь! Он пишет правду: не знал он ничего о «Петроградской боевой организации» и знать не мог, ибо в том масштабе, в каком ему предлагали при­знать, она существовала лишь в фантазиях следователей и в материалах фальсифицированных допросов. Но беседа В. Козловского с Я. Аграновым продолжается. И Виктор Михайлович «вспоминает» все новые и новые детали своей контрреволюционной деятельности: «Совершенно не знал, кто и в каком размере финансирует организацию». Но этого мало. Хоть что-нибудь может он выжать из сво­ей биографии российского интеллигента, порочащее его перед пролетарской общественностью! Вспомнил, нако­нец, — в ответ на настоятельные просьбы следователя: «Я во время февральского выступления рабочих отнес в Гор­ный институт... пару... прокламаций, где студенты пригла­шались поддержать рабочих...» Так и слышишь усталый, с хрипотой голос товарища Агранова: «Мало, Виктор Ми­хайлович, мало... Хорошенько подумайте!» Подумал, вспомнил: «Устроил знакомство В. Н. (Таганцева. — Авт.) с... Петровым по просьбе первого». Это уже серьезнее. Если, разумеется, имело место — это уже можно обозна­чить как организацию конспиративной встречи двух кон­трреволюционеров!

Но, согласитесь, и этого мало, чтобы представить чело­века в качестве боевика-террориста. А иных материалов для доказательства сего факты нет и быть не может. Зна­чит, нужен самооговор. Но ведь и его можно получить у подследственного, как говорится, с умом. То ли спешил следователь, то ли считал — надо дело заканчивать, дело большое, никто вдаваться в подробности не будет, а насчет «история рассудит» — это ведь неизвестно, когда будет и будет ли. Сегодня трудно объяснить появление на свет сле­дующего, откровенно грубо фальсифицированного пока­зания подследственного:

«...Самым тяжелым из моих поступков является приня­тие от Владимира Николаевича (Таганцева. — Авт.) на хра­нение небольшого свертка со взрывчатыми веществами... Что в этом свертке, я не знаю. Я его спрятал в корзину с дровами, где он и лежит до сих пор». Каково! Что ни фра­за — юридический нонсенс! Если он не знал, что именно в свертке, откуда предположение, что это взрывчатые веще­ства? Если сверток до сих пор (на момент показаний под­следственного) лежит в корзине с дровами, следует, каза­лось бы, срочно проверить слова террориста, и не просто проверить, а может быть, устроить засаду — не придут ли другие террористы за «взрывчатыми веществами». Нако­нец, элементарно изъять взрывчатку из непредназначен­ной для нее дровяной корзины, иначе черт его знает, какой еще памятник вождям революции взорвут эти террористы из «Петроградской боевой организации»! Ничего сделано не было. Показания получены, и даже не проверены! Ни­каких следов в деле о работе по этим показаниям следова­телей нет!

Удивительно юридически безграмотно и... безнрав­ственно. И на каждой странице — следы безумия, — то ли следователей, то ли подследственных.

И, конечно, бомбы для диктатуры пролетариата...

Помните, еще Василий Орловский признал, что полу­чал от В. Н. Таганцева скромные по тем временам суммы дважды, а на третий раз почему-то получил... бомбу, что­бы... взорвать поезд Красина, переправлявший золото анг­лийским рабочим...

Так вот, то ли Я. Агранов решил, что одной бомбой по­езд не взорвать (и был прав, по большому счету), то ли, раз уж собрали этих несчастных в «группу террористов», нуж­но вооружить бомбой каждого из них. Но взрывные уст­ройства стали своего рода «идефикс» следователя, и ему удалось заставить «вспомнить» о взрывчатке не только впе­чатлительного Василия Ивановича Орловского, но и пона­чалу уверенно державшегося Виктора Михайловича Коз­ловского.

Свою бомбу Козловскому пришлось «признать». Но в целом он, как и многие другие подследственные, вел себя весьма пристойно, что проявлялось в наивных попытках выгородить, защитить, обелить, спасти от ареста или даже расстрела тех или иных людей, которых его заставляли об­винять в террористической или шире — контрреволюци­онной деятельности. Трогательны его показания о Надеж­де Феликсовне Таганцевой — жене «главаря»: «Участие Таганцевой в организации (видимо, отрицать сам факт участия было уже бессмысленно. — Авт.) объясняется ис­ключительно любовью к своему мужу. Когда Таганцева не была дома, она принимала членов организации, передава­ла им поручения Таганцева, ездила по городу, но эти поез­дки носили спекулятивный характер». Если рассмотреть сей сюжет на уровне нормальной логики, то криминал ус­мотреть очень трудно. Опять же, при условии, что, как се­годня мы знаем, организации — «Петроградской боевой организации» — не существовало, а были просто антисо­ветски настроенные граждане, возмущавшиеся произво­лом ЧК, трудностями экономической политики большеви­ков и т. д. Жена, в отсутствие мужа, принимала его друзей, передавала им поручения... Ну, а что касается поездок по голодному Петрограду в поисках хоть какой-то еды, пусть даже в обмен на обручальное колечко, на старые занавес­ки, кружева, серебряные ложки... Пусть даже в продикто­ванной следователем терминологии «со спекулятивными целями»...

Между прочим, Надежда Феликсовна по своему соци­альному положению — «домохозяйка». Ей по статусу поло­жено ездить по городу в поисках еды подешевле. И если даже поездки имеют «спекулятивный характер» (т. е. по за­кону можно привлечь к уголовной ответственности) — есть ли нравственное основание для того, чтобы приговорить скромную домохозяйку, пусть и дворянского происхожде­ния, к расстрелу?

Историки любят говорить: чтобы судить о человеке или явлении, нужно смотреть на них исторически, то есть — в контексте времени. В контексте времени можно понять Я.

Агранова и его товарищей, толстыми белыми нитками сшивавших дело о «Заговоре Таганцева». Простить — это уже другое дело. Но вот чего сделать совершенно невоз­можно — это оправдать юридически. В конце концов, даже с учетом того, что в разное время в нашем Отечестве были разные законы, существуют же вполне определенные веч­ные правила юриспруденции, предполагающие одни и те же обязательные технические действия следователя, судьи, и начисто отвергающие другие!

Ну, это так, к слову. По постановлению Президиума ПЧК от 24.08.21 г. В. М. Козловский был расстрелян.

А вместе с ним — рабочий хлебопекарни Балтфлота Ва­силий Модестович Перминов. Ну, это в документах так — Василий Модестович. А был он 1902 г. р., допрашивали его и казнили в 1921 г. Так что вполне возможно, что следова­тель звал его доверительно Василием или даже Васей. Вят­ский паренек не возражал, наверное, и покорно признал, что действительно в свободное от работы в пекарне время встречался с другими членами террористической группы — малограмотным и слегка сумасшедшим Орловским и эру­дитом и вполне разумным Козловским — хороша компа­ния! Неужели следователи не могли подобрать «тергруппу» более однородного, что ли, состава, скажем, одних интеллектуалов-дворян, одних пекарей или одних кронштадтс­ких моряков? И тут приходится взять свои претензии об­ратно — ибо в следующем очерке как раз и пойдет речь о деле «крон-моряков». Но недоумение в связи со странным составом тергруппы сохраняется, тем не менее, ведь, по его словам, Василий Модестович с ними действительно участвовал в подготовке налета на поезд Красина! А может, и не признавался ни в чем В. М. Перминов и молча принял смерть? А может, признался не потому, что поверил образо­ванному следователю: так надо, а потому, что расстрелом угрожали его сестре — Александре Модестовне, 1897 г. р., уроженке Вятской губернии, учительнице 1 и 2 ступени при государственном заводе взрывных веществ? Могла учительница через своих учеников получать взрывчатку? Могла передавать все это своему брату, бывшему «крон- моряку»? Мог он снабжать взрывчаткой «тергруппу» «на­чальника террора» Василия Орловского? Ну вот, и расстре­ляли всех, и брата, и сестру, и тихого сомневающегося, но аполитичного Козловского... Всех... На всякий случай.