Дорога стали и надежды - Дмитрий Манасыпов

Postmortem (негатив ушедших дней)

Дождь

На дождь можно смотреть совершенно по-разному. Самое главное тут – просто уметь смотреть на дождь. Не любить его или ненавидеть – глупо и то, и другое. Дождь, как написал кто-то умный в канувшей в Лету Википедии, это атмосферные осадки, выпадающие из облаков в виде капель жидкости разных диаметров. Интересно, каков точный диаметр капли дождя?

Точность хороша при пробной очереди из КПВТ – шмальнешь куда-то не туда, и мало ли что случится? Какая кому разница в вопросе диаметра капель дождя? Особенно если просто наблюдать за дождем.

Дождь легко заставляет задуматься о вечном. Например, если задуматься, о крыше над головой, теплых радиаторах, утопленных в стену, сухой и чистой постели. Когда по стеклу бьют капли, крупные, холодные, весьма хорошо закипятить чайник и попить чая. Круто заваренного, как говорится, с дымком, да по-цыгански. И с сахаром, чтобы сладкий. А если где-то вдруг отыщется мятный пряник, пусть и такой, что впору им гвоздь забивать, так чай же горячий – размочил, откусил, вкусно и хорошо. А вот слипнется что или нет, так это личное дело каждого.

Совершенно другое дело наблюдать за дождем не из окна, или из выдолбленного куска стены, или из-под козырька над крыльцом. Укрывшись под уже промокшей старенькой плащ-палаткой, наблюдать за дождем неизмеримо живее: поеживаться под мокрой тканью куртки или бушлата, чувствовать кожей прелость подкладки, шевелить пальцами в промокших ботинках или сапогах. Если еще и лежать при этом на расквасившемся суглинке, то ощущения становятся еще острее.

Так что наблюдать за дождем можно по-разному. Ему больше всего нравилось смотреть на дождь из-за стекла вагона электрички.

А ведь, помнится, поездов становилось все меньше: то ли дачники начинали заканчиваться, то ли РЖД совсем обуяла жадность. Пять-шесть поездов в сутки, длина состава не больше шести вагонов. Если накатывало желание проехаться домой именно таким образом, желание, приходившее несколько раз в году, приходилось терпеть до Кинеля. Стоять в тамбуре, слушать хрипотцу Крупнова через наушники и ждать свободных мест. Но даже это казалось прекрасным.

Полицейских, видать, тоже сокращали, и по составу взад-вперед шлындрали только контролеры с охранниками из ЧОПов. Этим чаще всего плевать хотелось на курение в тамбурах. Есть билет? Оплатите прямо здесь, доброго пути. Курите на здоровье.

Затяжка, вторая, хочется еще? Курить плохо, от курения может возникнуть меланома, или гангрена, или импотенция, или еще что-то плохое. Картинки на пачках не пугали, раздражали. Бросить курить, думать о здоровье, вроде бы хорошо, вот только фильтр между зубами был мостиком. Мостиком в прошлое, как и дождь, хлещущий по стеклу.

За спиной километры дорог и окурков, литры спирта и осадков, килограммы лишнего веса и еще теплых гильз. Тех дорог, что сейчас одинаковы для каждого – ни уюта, ни безопасности, ни даже сигарет. Только сталь, только уверенность в себе и в вековечной надежде на «авось пронесет». Впереди, даже на самый кратчайший миг, неизвестность, неопределяемая в любой системе, хоть метрической, хоть дюймовой. Порой стоит оглянуться назад, чтобы постараться увидеть впереди хотя бы что-то.

Когда сигарета только-только начинает тлеть, и пепел захватывает свои первые пять миллиметров непонятной коричневой стружки, можно аккуратно потереть ее кончиком обо что-то твердое, и обязательно по кругу. Тогда раковая палочка сразу напоминает патрон. Не пять сорок пять, не семь шестьдесят два, нет. Все девять миллиметров, укрытые медной оболочкой. Время действия на организм у них разное, но неизвестно, что хуже – получить кусок металла в легкое, или лично засобачивать в него же, день за днем, смолу и прочую хреновину?

Такие мысли хороши при наблюдении за дождем, когда стоишь на балконе, держа в руках теплую кружку с чаем, кофе, какао, да хотя бы горячим молоком с медом. Когда же дождь барабанит по стандартному армейскому шлему, накрытому углом плащ-палатки, что-то подобное кажется несусветной глупостью…

Ботинки с высокими берцами, они же просто «берцы», – вещь хорошая и при правильном уходе даже красиво выглядящая. А еще те самые берцы, крепко зашнурованные, очень неплохо предохраняют голеностоп от растяжения. Но не всегда. Однако если уж выпало месить грязь, то лучше сапог что-то придумать тяжело. Особенно если сапоги качественные и кожаные. Самое главное помнить, что сапоги не стоит обувать на носок, для этого есть портянки. В дождь они куда лучше: стянул сапог, нижнюю сырую часть наверх, а верх, совершенно сухой, вниз – и никакого хлюпающего носа. Ведь чая с малиной и постельного режима на войне нет. А сигарета? Она просто пропуск домой. Билет в теплое прошлое за спиной.

Дождь всегда льет только тогда, когда нужно ему. Очень глупо считать капли за слезы неба, небу не стоит плакать из-за творящегося на земле.

Небо освободилось от людей: его не кромсают белые инверсионные следы, оно пахнет дождем или снегом, а не парами авиационного топлива, его не протыкают ракеты. Небо свободно. Серые тучи прекрасно знают будущее. Когда-то люди верили в хрусталь над головами и богов, смотрящих вниз. Если боги и были, то теперь они вряд ли хотели бы смотреть на пепел, оставшийся от жизни.

Пепел. Такой же серый, как от сигарет, оставшихся в прошлом.

Серость. Такая же, как плесень, затягивающая руины городов.

Города. Мертвые остовы домов, смотрящих выжженными глазами окон.

Окна. Черные провалы, по которым никогда не пробарабанят капли.

Капли. Густые и ленивые, стекающие алыми дорожками по рукам.

Пальцы. Черные от грязи, с обломанными ногтями, жмущие на спуск.

Оружие – единственное, что дает какой-то шанс. Интеллект помогает, но мыслью не убьешь преследователей или тех, кого преследуешь сам.

Морхольд провел рукой по единственному уцелевшему стеклу в кряхтящем от старости вагоне электропоезда. Хотелось курить, но дым выдал бы его. А уж послушать Крупнова хотелось до чертиков. А еще ему просто хотелось, хотя бы на минуту, вернуться домой.

Глава 4

Кто добровольно падает в ад

Башкортостан, Новая Уфа (координаты: 54°41'49,2''с. ш., 55°50'03''в. д.), 2033 г. от РХ

Пуля смотрел на стенку. Краска, по-уставному зеленая, шла только под самым потолком. Красили давно, и она успела облупиться, кое-где выпала забавными кусками мозаики. Из верхнего левого угла на Азамата строго смотрел профиль прямо-таки исторического деятеля Ахмет-Заки Валиди, увиденного пару раз на старых барельефах в брошенном городе за рекой. Пониже, у самой границы кафельной, аккуратно наклеенной плитки, как будто извивался странный мутант, похожий на большущую сороконожку.

Он постарался расслабить мышцы. Сколько предстоит сидеть, молчать и ждать, Пуля не знал. Саднил распаханный ударом приклада затылок, ныла щека, ударившаяся об землю.

В себя он пришел на холодном металле мотодрезины, резво несущейся по недавно уложенному полотну. Зачем его везли в город, Азамат себе не представлял – никаких проступков, указанных в декретах Новоуфимского исполнительного комитета компартии, он не совершал. Вроде как. Официально, во всяком случае.

Спрашивать у санитаров, сидевших рядом на лавках, не стоило: если уж спеленали по рукам-ногам да шваркнули прямо на пол, то церемониться с ним точно не станут. А там время покажет, что да как. Беспокоило отсутствие Леночки. Но скоро малышка пискнула откуда-то спереди, и Пуля расслабился. Раз жива, то вряд ли ей сделают что-то плохое сразу по прибытии. Хотели бы, так убили прямо в Чишмах. Кто-то из санитаров, скорее всего, знающий его по войне с Стерлитамаком, даже сжалился. Набросил сверху его же, Пули, собственный плащ, да подложил под голову жилет. А уж спать на нем, наплевав на жесткую и твердую подкладку, Азамат научился давно. Тревожили мысли о Саблезубе, но усталость взяла свое.

Ночь пришлось провести в приемнике, спрятанном в глубине одного из бункеров администрации, а сейчас он сидел и смотрел на стену кабинета, куда его привели с десяток минут назад. Стена и пол Азамату не нравились.

Кафель скалывали где-то, а потом тащили сюда. И здесь, с освещением в виде тусклой лампочки под потолком, кусок за куском, ровняя и убирая сколы, облепляли стены и пол. Чем хорош кафель, если не покрыт мельчайшими выщербинками, когда он гладкий? Его очень удобно отмывать.

От чего угодно, без разницы. От пролитого супа, от грязи, от соплей, мозгов или крови. Особенно если руки, трущие грязно-бирюзовую поверхность, стремятся загладить самую мельчайшую вину перед партией и народом Новоуфимской Коммунистической Республики.

Азамат почему-то не сомневался в принадлежности комнаты. Почему-то сразу думалось о СБ. А сосед только утверждал в этой мысли. Хотя, если быть точным, то все же соседка – в некоторые дни не перепутаешь. Если обладать нюхом и знать, что чуять. Хотя хрен редьки не слаще. Мужчина и женщина, молодая или не очень, да хоть бабка.