Дело государственной важности - Вячеслав Денисов

Тоцкий вынул из папки другую папку, пластиковую, и разложил перед советником послужной список лихого мининского горца. В далеком девяностом шестнадцатилетний Хараев становится чемпионом СССР среди юниоров по вольной борьбе в категории, именуемой у боксеров категорией «мухи». В девяносто первом, за несколько месяцев до несчастного случая, произошедшего со страной, – чемпионом Европы. Далее след юркого горца теряется и обнаруживается лишь в девяносто пятом под Костромой. Там чемпион Европы в группе из четырех человек организовал отъем крупной денежной суммы у бизнесмена, занимающегося пушниной, и первый раз «въехал» в зону. Его «подвиг» суд квалифицировал как мошенничество в особо крупных размерах и приговорил чемпиона Европы к шести годам лишения свободы. Но уже через четыре года, вывернувшись из захвата правосудия, Хараев освобождается условно-досрочно и отбывает на родину подлечить нервы. Мошенничество – не самая почетная статья в преступной иерархии. Эти четыре года Хараеву, с его-то характером, показались не самыми счастливыми.

Но тяга к организаторской деятельности и участие в ней в качестве лидера у Хараева была. Уже через год, освободившись условно-досрочно, он организует группу из соплеменников и проводит несколько успешных дел. Последнее успешным не было, и в городе на Неве, в момент принятия ста тысяч долларов наличными в качестве выкупа за сына, оказывается под арестом его ближайший подельник. На допросах на Хараева он не показал, как, впрочем, не показал никто из его группы. И все, чем довольствовалась питерская милиция, – это приземление Хараева в «Кресты» на два года за незаконное ношение оружия.

В «Крестах» Хараев оказался в общей камере и полгода провел в ней без выезда в колонию. Следствие затянулось удивительно надолго, и этого времени хватило двоим авторитетам из Чечни, один из которых находился под следствием, а второй уже услышал свой приговор, встретиться с Хараевым в одной камере (удивительно, как подобные безобразия могут происходить в такой тюрьме, как «Кресты») и по глубокой обкурке короновать его, запоганенного мошенничеством. Конечно, Руслан не мог не оправдать их доверия. И перечислил в фонд Гоги Центрового и Димы Цуркадзе сто тысяч долларов. Еще через год Гоги замочили во время бунта в лагере, а Дима скончался от овердозы под Красноярском. Но дело было сделано.

Коронацию Хараев воспринял даже серьезнее, чем от него ожидалось. Но в Питере дело не пошло. Пошло в Москве. Хараев довольно быстро, не без помощи, разумеется, соплеменников, нашел свое место в свободной нише ответственного за инкассаторскую деятельность в Южном административном округе Москвы…

– Впервые в жизни слышу, – выдохнул в сторону оперативников дым Кряжин.

…но пробыл на этом посту недолго. Внезапно он образовался на Севере, что очень странно с точки зрения выбора места дальнейшей службы для человека горячих кровей, и выбираться оттуда уже, видимо, не собирался. Выстроил на берегу Енисея дворец…

– Уж не он ли Резуна? – высказал предположение советник. – Участок под картошку не поделили?

…приобрел квартиру в Мининске, окружил себя взводом охраны…

– Тоцкий, я устал. Чем Хараев занимается в Мининске и почему он оказался нужен нам при расследовании уголовного дела по убийству губернатора?

…и на данный момент точной информации о направленности деятельности Руслана Резвановича не существует. По крайней мере – в архиве и оперативных сводках ГУВД Мининской области.

– Тогда зачем ты мне все это рассказывал два часа?

Тоцкий нервно помигал левым веком – по-видимому, от результата своей командировки он и сам находился не в восторге, но тем не менее пояснил:

– В феврале у подъезда собственного дома был расстрелян заместитель Резуна господин Осипов. На его место назначен некто Шахворостов… забыл имя.

Кряжин посмотрел на исписанные листы бумаги и нашел нужное.

– Павел Павлович?

– Точно! Так вот, с приходом Павла Павловича, который, кстати, постоянно находится в Москве для решения организационных вопросов, тут и живет, в администрации области начались небольшие волнения.

– Круг обязанностей Шахворостова? – устав от прелюдий, спросил Кряжин.

– Рыба… – вздохнул Тоцкий и оглянулся, ища поддержки у Сидельникова. – Рыба, Иван Дмитриевич. И еще раз рыба. Свежая, мороженая, консервированная.

– Осипов тоже занимался рыбой?

– Конечно. И распределением квот на отлов на местном уровне, и регулировкой трудовых разногласий между компаниями, и антимонопольной деятельностью при сбыте готовой продукции. – Четко загнув три пальца, он тут же стал разгибать их в обратной последовательности: – Распределение продукции зам Резуна организовывал таким образом, чтобы более мелкие компании не разорялись от монополизации рынка компаниями крупными. Поддерживал политику, позволяющую организовывать дополнительные рабочие места на муниципальных предприятиях. В областной администрации подтвердить эту информацию не смогли. Как, впрочем, и опровергнуть. Смерть Осипова для руководящего состава была шоком, от которого они до сих пор не отошли.

Кряжин, щадя уставших после долгой дороги сыщиков, отправил их на несколько часов отдохнуть. В последний момент, когда они стали подниматься со стульев, советник спохватился:

– Да! Ребята… Вопрос на бегу. Вы хорошо осмотрели помещения триста семнадцатого номера?

Тоцкий ответил, что занимался этим лично. И о квитанции, о которой говорит следователь, слышит впервые.

– Тогда для меня кое-что непонятно, – и Кряжин вынул из папки квиток из «Потсдама». – Мусор из номеров выносят в девять утра и девять вечера. Из гостиницы его вывозят в половине одиннадцатого. Резуна убили в двенадцать, то есть после вечерней уборки, а утренней уборки не было, потому что ею занимались вы. Между тем мною в мусорной шахте найден пакет из номера Резуна, а в нем – эта квитанция. И у меня возникает вопрос. Как она могла там оказаться?

На стене тикали часы, за окном, едва различимый, слышался шум авто. Еще чуть потрескивала глянцевая квитанция в руках советника. Больше никаких звуков в кабинете слышно не было.

– А что еще находилось в том мусорном пакете вместе с квитанцией?

– Там, в пакете, была упаковка из-под чипсов… с пяток фантиков от шоколадных конфет… кожура от апельсина, да! – кожура от красной рыбы, – он покосился на холодильник, который навеял на него воспоминания, хотя пахло рыбой не из холодильника, а от оперов. – Пакеты из номеров были маленькими, с такими горничные ходят в карманах, чтобы не таскать с собой большой мешок. И это все, что было в маленьком мешке.

– Женщина, – сказал Сидельников.

Тоцкий покачал головой и, не глядя на капитана, объяснил Кряжину:

– Он не женат. А потому не знает, что женщина обязательно оставит после себя продукцию, широко разрекламированную по телевидению. С крылышками, на каждый день. Мусор выбросили в девять вечера, а до этого часа любая женщина, остановившаяся не в приюте для бездомных, а в отеле, обязательно посетит душ и выполнит все необходимые для нее дела.

Он искал поддержки у неженатого Кряжина и тот, поняв очевидное, кивнул и поджал губы. Да, конечно. Душ, все дела… Тоцкому виднее. Вот только…

– Вот только твоя версия летит к черту, если выяснится, что женщина, остановившись в номере на час, тут же уехала по делам, а часов в двенадцать, вернувшись, наелась конфет, апельсинов, приняла душ и выполнила все, как ты их называешь?.. Да, дела.

Но ясно было одно. Квитанция, выписанная Резуну и оплаченная им по счету, попала в мешок с мусором не в его номере, и не в номере, куда заказывали креветки под чесночным соусом. А в каком-то еще.

Кряжина выдернул из задумчивости сигнал телефона. Он вынул трубку.

– Да!

– Иван Дмитриевич, вы в кабинете? – Звонили с первого этажа, с поста милиции. – К вам на прием молодая особа просится. Из гостиницы «Потсдам». Райс ее фамилия.

Кряжин попросил женщину впустить, а сам быстро поведал операм о результатах своей сыскной деятельности. Показывал на наглухо завязанный мешок в углу кабинета, сетуя на то, что нет времени даже выбраться в химчистку, и говорил, что о сотруднице гостиницы по фамилии Райс слышит впервые.

– Здравствуйте, – сказала она, когда ей уже дважды разрешили войти через прикрытую дверь. – Я Мария Райс. Горничная.

Кряжин вспомнил. Та самая, разговорчивая, встревавшая в разговор вперед горничной бывалой и тем путавшая последней все карты.

Она сказала, что у нее неприятности. Ее увольняют. Скорее не по причине недобросовестного отношения к служебным обязанностям, ведь раньше этот вопрос не вставал, а из-за откровенности, которой она предалась в момент прибытия следователя Генпрокуратуры.

– Вы хотите, чтобы я восстановил вас на работе? – с иронией уточнил Кряжин.

– Нет, что вы… – Она смутилась, и вскоре стало ясно, почему. – Я тогда, в горницкой, сказала не все. Я испугалась, что старшая обязательно отрапортует руководству. Впрочем, так оно и вышло.