Сказания Древней Японии - Садзанами Сандзин

с тем, что ты сделал для меня, но не откажи взять эти подарки для твоего дома. Извини только, что навязываю такую обузу тебе на дорогу.

Он приказал принести соломенный мешок, полный риса, штуку шелковой материи[63], котел и колокол и с глубокой почтительностью вручил их Хидэсато, который, как полагается по приличиям, начал отказываться:

– Ты так угощал меня… да еще одариваешь теперь… Я просто сконфужен. Я беру их, только чтобы доставить тебе удовольствие, беру потому, что такова твоя воля, – проговорил он и, приняв подарки, пошел из дворца.

Дракон приказал своим вассалам нести подарки за Хидэсато и сам пошел провожать его до моста. Здесь он распрощался с ним:

– Прощай, высокочтимый Хидэсато. Жаль мне расставаться с тобой. Но что же делать, распростимся.

– Прощай, светлейший Дракон. Благодарю за прием, за все, что сделал ты для меня.

– В добрый путь, будь здоров.

– И тебе желаю всякого благополучия, счастливо оставаться.

Они распрощались.

Вернулся Хидэсато со своими четырьмя подарками домой. И случилось тут чудо. Был только один мешок риса, тавара называется он, а стали мерить рис, и конца ему нет: сколько не высыпают, а тавара все с рисом. Одна только штука шелковой ткани, сколько не отрезают, а все не убывает от нее, все она не уменьшается. Котел тоже: варит сам по себе без всякого топлива. Такие чудесные, такие драгоценные вещи!

И Хидэсато, и все домочадцы были рады и довольны. Дом их стал богатым и знатным. Наконец молва об этом распространилась повсюду, все заговорили о Хидэсато, и за ним так и установилось прозвище Тавара Тода[64].

Из подарков не обладал чудесным свойством, по-видимому, один только колокол. Но так как такой вещи не место в обыкновенном доме, да и надобности в нем не было, то Хидэсато пожертвовал его в храм в Миидэра[65].

Затем знаменитый Мусасибо Бэнкэй[66] перетаскивал его, говорят, на Хиэйдзан. Теперь он в Миидэре, где его и можно видеть.

Таково предание о Хидэсато, прозванном Таварой Тодом, но о нем, этом Хидэсато, есть и другое предание.

Хэйский принц Масакадо[67], великий злодей, имевший резиденцию на Сарудзиме в провинции Симоса, задумал поднять восстание. Желая узнать, что за человек этот Масакадо, Хидэсато притворился его сообщником и прибыл к его двору. Масакадо был очень рад этому и принял его радушно. Они стали обедать вместе.

Как-то по неосторожности Масакадо просыпал немного риса из чашки, которую держал в руках, и начал торопливо подбирать его пальцами и класть в рот.

Заметив это, Хидэсато решил про себя:

«Так вот ты каков! Нетерпелив и невыдержан. Ничего из тебя не выйдет. Надо удивляться только, что ты подымаешь восстание».

Он оставил Масакадо и, став после этого в ряды императорских войск, сразил мятежника Масакадо стрелой из своего лука.

Стоног с Микамиямы был убит только третьей стрелой, Масакадо погиб от первой же. Он оказался слабее даже стоножки.

Кати-Катияма

Давным-давно жили-были в некотором месте старик да старуха. Неподалеку от них жил старый зловредный Тануки[68]. Каждую ночь выползал он из своей норы и безжалостно опустошал стариково поле, портя ему тыквы и дыни, которые он выращивал в поте лица. Как ни добродушен был старик, а и он не мог стерпеть этого.

– Погоди же! – погрозил он и, наладив ловушку, изловил в конце концов старого Тануки. – Здорово! Попался-таки. Наконец-то я избавился от напасти, – в радости говорил старик, шагая торопливо домой.

Там он скрутил Тануки все четыре лапы и, подвесив его к балке в амбаре, пошел опять на свое поле, наказав старухе:

– Смотри, старуха! Не выпусти как-нибудь его. Удалось-таки изловить мне эту зловредную тварь. Вот уж вечерком похлебаю я супа из него да, кстати, и чарочку пропущу.

Вися связанным в амбаре, Тануки изо всех сил стал напрягать свой злой, изворотливый умишко, как бы это ему все-таки убежать. Вдруг он что-то надумал и с самым приветливым, участливым видом обратился к старухе, которая неподалеку от него обмолачивала в большой ступке просо:

– Ой, бабушка, бабушка! Ты в таком преклонном возрасте и молотишь просо таким тяжелым пестом. Нелегко, должно быть, тебе. Дай-ка мне пест, я помолочу за тебя.

Старуха отрицательно покачала своей седой головой:

– Да что ты, милый! Как это можно пойти на такое дело, когда старика нет дома. А поди, выйдет так, что не оберешься беды. Заругает меня старик совсем. Спасибо тебе на ласке, но извини уж.

Старуха не поддалась на его речи, но смел и изворотлив был Тануки. Еще ласковее, еще вкрадчивее стал он говорить старухе:

– Это верно, конечно. Ты должна быть осторожна. Но ведь ты видишь, как я скручен, да, кроме того, я уже примирился со своей участью, не убегу. Ты говоришь, старик будет ругать тебя, если ты развяжешь веревки? Ну так вот что. Когда старик будет возвращаться домой, ты свяжи опять хорошенько меня, и я буду висеть себе по-прежнему, как ни в чем не бывало. А, как думаешь? Я не убегу, ни за что не убегу. Вот попробуй, сама увидишь, – умасливал на все лады Тануки старуху.

Старуха была доброй души. Она решила, что не станет же обманывать ее Тануки, если так уверяет, не зря же говорит он все это. Она развязала его.

– Ну помолоти малость, – сказала она, передавая Тануки пест.

Получив пест, Тануки, вместо того чтобы молотить, ударил старуху и убил ее насмерть. Затем он приготовил вместо супа из себя суп из старухи, а сам оборотился старухой и спокойненько стал поджидать прихода старика.

Старик, которому и в догадку не приходило, что творится дома, с наступлением вечера пошел с поля домой, радуясь и улыбаясь про себя, что не только избавился от давнишней напасти, но еще и полакомится дома вкусным супом, которого давно уже не едал. Завидев его, старуха обратилась к нему с таким видом, как будто совсем уже потеряла всякое терпение ждать его:

– Что это ты запоздал так, старик? Я давно уже поджидаю тебя к ужину. Хочу угостить тебя супом из Тануки. Он уже готов давным-давно.

– Спасибо за ласку. Сейчас начнем ужинать, – отвечал предовольнейший старик.

Задержавшись лишь немного, чтобы снять свои сандалии, он тотчас же уселся за столик и, не подозревая совсем, что он ест, начал с аппетитом уплетать чашку за чашкой суп из своей старухи, похваливая его и прищелкивая от удовольствия языком.

Но вот прислуживавшая ему все время за столом старуха[69] приняла свой настоящий вид, оборотившись вдруг в Тануки.

– Ах ты, старикашка, съевший свою старуху. Погляди-ка на кости в кухонном водостоке! – сказал он и, высунув старику свой язык, показав ему хвост, моментально исчез как в тумане.

Старик от неожиданности только вскинул глаза к небу и застыл неподвижно, остолбенев от изумления и ужаса. Наконец он понемногу начал приходить в себя:

– Что я наделал, что я наделал! Я же еще и языком прищелкивал да похваливал, какой вкусный суп. А это суп из моей же старухи. И все это ты, негодяй Тануки. Берегись, подлая тварь! Жестоко отомщу я тебе.

От горя и скорби старик готов был помешаться и, пав ниц, рыдал