Клеймо - Сесилия Ахерн

– Я продолжу? – вкрадчиво предлагает судья Санчес. Голос медовый.

– Нет! – рявкает он. – Селестина Норт! – Он смотрит на меня, глаза дикие, налились кровью. Пощады не будет. – Ваше дерзкое поведение в суде означает, что вы вздумали сделаться знаменем для недовольных, а мы такое не поощряем. Тем более когда подобное поведение представляет угрозу для общества. Вы – яд, специально приготовленный, чтобы отравить наше прекрасное, процветающее общество. И пусть на вашем примере они кое-чему научатся, раз уж вы стали образцом.

Мы редко приговариваем более чем к одному Клейму, но, поскольку некоторые члены общества вздумали глазеть на вас с восторгом и обожанием, пусть им будут очевидны ваши изъяны. Следует также принять во внимание серьезность проступка – публичного, в присутствии многих. Это было не частное преступление, затрагивающее лишь несколько человек, а общественное, и его публичность растет. Вы ухитрились привлечь внимание всего мира, мисс Норт, и мы пошлем миру весточку. Сейчас я перечислю ваши Клейма.

Он выдерживает паузу, и весь зал замирает, упади булавка – все бы услышали.

– Вы обворовали общество, и Клеймо будет выжжено на вашей правой руке. Всякий раз, когда вы протянете руку порядочному члену общества, чтобы поздороваться, он распознает в вас воровку.

Зрители загалдели, думая, что на этом и все, но судья продолжил перечислять Клейма, и все смолкли.

– За ошибку в суждении – на правом виске.

Два Клейма! А он продолжал, словно не слыша испуганных вздохов:

– За сговор с Заклейменными, за то, что вы стали на их сторону и вышли из общества, – Клеймо на правой подошве. Пусть даже земля, которую вы попираете, знает, что вы порочны до мозга костей!

Он перешел к четвертому, и публика вновь взорвалась. Три Клейма – и он не останавливается. Неслыханно! До сих пор за всю историю Трибунала только один человек был присужден к трем Клеймам.

– За измену Трибуналу, за измену обществу – Клеймо на груди, против сердца, чтобы каждый, кто доверится вам или вздумает вас полюбить, сразу увидел этот знак и понял, что вы не умеете хранить верность.

И наконец, за то, что вы солгали этому суду о своих действиях, вам прижгут язык, и каждый, с кем вы заговорите, кого поцелуете, будет знать, что слова ваши исходят с порочного языка, что вам нельзя верить – до последнего вашего вздоха!

Зал взорвался. Люди кричат, торжествуют: правосудие свершилось, общество извергло паршивую овцу. Кто-то кричит совсем другое, гневно кричит, упрекает судей в несправедливости. Теперь, когда приговор оглашен, у меня прибавилось сторонников, но не так уж много, да и какая мне от них польза? Слишком поздно. День Именования настал, и сбылись мои худшие страхи: Клеймо, и даже не одно – пять. Такого еще ни с кем не было.

Ноги подогнулись, мистер Берри вяло попытался ухватить меня за руку, но без особого энтузиазма, зато мгновенно подоспела и успела меня подхватить Тина. Джун завладела другой рукой, и меня потащили сквозь безумствующий зал к главному выходу, потом через двор, где в меня вновь плевали и чем-то швыряли. Дополнительный наряд стражей сдерживал напиравшую толпу, корреспонденты – и откуда их столько? – тыкали в лицо камерами, фотоаппаратами, вспышки слепили, и я за ними ничего не могла разглядеть. Мелькнул огромный экран на стене замка, и я поняла, что суд показывали в прямом эфире. По ту сторону ограды собралось невероятное множество людей, иные даже складные стулья расставили.

Я вернулась в камеру вся покрытая той мерзостью, которой в меня бросали и плевали, уши звенели от воплей, перед глазами все еще мерцали вспышки. Попыталась приспособиться к освещению внутри, но сразу не получилось. Споткнулась, чуть не упала, хорошо, Тина удержала. Они с Джун обменялись встревоженными взглядами, я это заметила. Обе вошли со мной в камеру, сели рядом, тоже нервничали.

И тоже все в этой гадости.

– Прошу прощения, – сказала я обеим.

Джун вроде бы удивилась, чего это я.

– Мы привычные, – заметила Тина, стряхивая с себя яичный желток. – Обычно поменьше бывает, это правда. И вообще, такого еще не случалось. Надо бы нам всем выпить чаю.

Джун кивнула и отправилась на кухню.

– Принесу тебе чистое, – поднялась и Тина. – А ты пока прочти все, что в папке.

Папка для Заклейменных, подготовка к тому будущему, которое мне предстоит.

Она вышла, и вернулся Кэррик в сопровождении Фунара – несся так, словно ему не терпелось оказаться в камере. На меня он глянул с тревогой. Глаза расширились – черные глаза, испуганные, потерянные. Он вошел в камеру и сразу к той стеклянной стене между нами. Мне припомнился первый день, когда он поворачивался ко мне спиной, а теперь он распластал по стеклу свою левую ладонь.

Я не сразу поняла, что это значит, но он не убирал руку, и постепенно до меня дошло. Я тоже подошла к стене и прижала к холодному стеклу правую ладонь, точно напротив его. Моя рука рядом с его – точно кукольная, а разделяющее нас стекло – единственное, что нас объединяло. Я уткнулась лбом в стекло, и его рука поднялась к моему лицу, потом отодвинулась. Он ударил по стене.

Долго ли мы так простояли? Не знаю. Потом я заплакала. Поговорить мы так и не поговорили.

13

«Чистое», за которым сбегала Тина, это кроваво-красная сорочка вроде больничной рубахи: сзади она подвязана, а спереди глубокий вырез, обнажающий грудь для Клейма. Одежда для камеры Клеймения. Я узнаю ее – такая была и на том мужчине, который кричал, когда его жгли раскаленным железом, а нас с Кэрриком заставили слушать.

Кэррик судорожно двигает челюстью, наблюдая, как я принимаю из рук Тины рубаху, глаза его разливаются глубокими лужицами нефти. Теперь он не отворачивается от меня, не смотрит саркастически и пренебрежительно. Он весь сосредоточен на мне, он преисполнен уважения. Нигде не скрыться от его взгляда. Я ушла переодеваться, а вернувшись, увидела, что его камера разгромлена в хлам, Барк повалил его на пол и еле удерживает. Так он отреагировал на мое несчастье, тем более что и ему ничего доброго этот приговор не предвещает. Попрощаться нам не позволили, я даже не увидела его лица, Барк закрывал его своим коленом, прижимал щекой к полу, затылком ко мне. Все наше общение – без слов, да и зачем нам слова? Скоро и на него наденут такую же рубаху, и он пройдет тот же путь, что и я.

Перед Клеймением меня завели в небольшую камеру, и Тина вместе с Джун перечитали со мной все информационные брошюры: как проходит сам процесс, что я почувствую – вроде бы ничего, поскольку мне введут обезболивающее, – и как потом лечить ожоги. Мне всучили множество брошюр о дальнейшем лечении, работе с психологом, с телефонами горячих линий, и на каждой странице – изображение Клейма. Велели подписать какие-то бумаги, я приняла на себя полную ответственность за все, что со мной произойдет, не буду иметь претензий к Трибуналу в случае каких-то осложнений или если что-то пойдет не так во время Клеймения. Все обсуждается спокойно, по-медицински, словно я пришла к пластическому хирургу подправить нос.

Выйдя из этой предварительной камеры в длинный узкий коридор на подступах к камере Клеймения, я увидела Кэррика на той самой скамье, где мы сидели накануне. Фунар сторожит его, Фунар с подлой усмешечкой – рад и моей беде и тому, что Кэррика заставят все это видеть и слышать. Кэррик услышит, как я буду орать. Мои родные услышат. Я точно буду вопить.

Нет. Не допущу такого. Не позволю так себя унизить. Нет, я не буду кричать.

Впервые я ощутила это в себе – вызов, нежелание покориться. Тогда, в автобусе, мною двигало сострадание, в суде я призналась из чувства вины, отнюдь не из бравады, но сейчас нахлынул гнев, и я готова бросить им вызов.

Мы встречаемся взглядами, Кэррик смотрит твердо, и его отвага передается мне.

– Я тебя отыщу, – вдруг говорит он сильным, глубоким голосом. Надо же, заговорил.

Я киваю с благодарностью, не решаясь ответить вслух. Он придал мне сил, чтобы войти в эту камеру без истерики: я не хочу поддаваться слабости у него на глазах. За стеклом уже сидят родители и дедушка, словно в кино пришли и ждут, когда пустят пленку, но на лицах у них отражается тот ужас, что у меня внутри. Они бы рады отвернуться и не видеть этого, но они сидят здесь, чтобы не оставлять меня одну. Но мне кажется, лучше бы я прошла через все это одна. Непривычная мысль, прежде я всегда радовалась, что у меня есть семья. Уже сказывается отлучение от общества, уже разделяет меня с родными: я всем чужая, я должна пройти этот путь в одиночестве.

И мистер Берри тоже тут, меня это смущает, хотя он, наверное, по казенной надобности. А за открытой дверью, чуть дальше, за углом – Кэррик. Это придает силы.