Клеймо - Сесилия Ахерн

Я киваю, почти не разбирая его слов. Письмо! Хоть бы он ушел поскорее, я сразу разорву конверт, прочту каждое словечко от Арта.

– Но подумай, маленькая, подумай: неужели твой друг Боско позволит тебе на двадцать шагов приблизиться к Арту, когда ты выйдешь отсюда? Даже если выйдешь без Клейма? На твоем месте я бы как следует подумал. Ты приготовься. Все теперь будет по-другому, не так, как прежде.

Я уже думала, в самых потаенных уголка моего разума, но Арт – единственное, что держит меня на плаву, нельзя допустить мысль, что я могу его потерять, нельзя, или я сорвусь.

– Скажи сегодня в суде правду, Селестина, и если за это тебя заклеймят, будешь носить Клеймо как орден чести. Прочти, что пишут в этих газетах! С тебя могут начаться перемены, ты сама уже это почувствовала. Ты доверилась интуиции, поступила так, как тебе казалось правильным, и многие люди готовы брать с тебя пример.

– Брать пример? – Глаза мои вскипают слезами. – Дедушка, в меня вчера плюнула старуха. Вполне приличная, приятная старая женщина.

– И что же в ней приятного? Те, кто стремится к переменам, готовы видеть в тебе героиню. Не допусти, чтобы Трибунал обмотал тебя своими кровавыми крыльями и снова сделал одной из них. Ты не такая. Прислушайся к себе, Селестина, скажи вслух то, что думаешь. Стань голосом тех, кого принуждают молчать.

Его глаза горят от восторга, они наполняются слезами, надеждой, он так хочет видеть во мне героиню.

– Я не такая, как ты или Джунипер, дедушка, – печально отвечаю я, чувствуя себя предательницей. – Никакая не героиня. Я следую правилам, люблю логику, стараюсь решать проблемы. Я не рвусь высказывать свое мнение о вещах, в которых не разбираюсь. Я не хочу выделяться, наоборот, хочу слиться с обществом. Не собираюсь превращаться в знамя ни для тех, ни для других, ни для кого.

– Уже, Селестина. Прилив уже начался, и выйдешь ли ты отсюда с Клеймом или свободной, прежней ты не будешь никогда. За тобой следят все, и кем ты хочешь предстать перед миром? Самой собой или той, кем ты прикидываешься?

10

Привет, мой идеал!

Как ты там? Поверить не могу, что тебя не отпустили на ночь домой, но папа говорит, он делает все, что в его силах. Я хотел бы прийти на суд, но мне не позволили. Слишком много прессы и т. д. Ты же понимаешь. Но я все время сижу перед телевизором и смотрю на тебя. Круто выглядишь. Надеюсь, браслет на тебе, и помни: для меня ты всегда будешь идеалом. Слушайся папу и Берри-боя, и мы снова очутимся на нашей вершине, не успеешь и глазом моргнуть.

Я на твоей стороне.

Любовь навсегда.

P.S. Что сказал слон голому мужику? «Как это ты дышишь через такой маленький хобот?»

Хихикая, я сложила письмо в крошечный квадратик и спрятала в карман. Любовь навсегда! Любовь навсегда! Ничего, пусть не «я тебя люблю», но ведь почти то же самое. Правда ведь, почти?

И я не поглядываю больше на Кэррика, он лежит на кровати в соседней камере, спиной ко всему миру, ненавидит меня конечно же еще пуще, чем сегодня с утра. Слова Арта вернули мне надежду: когда я выйду, мы снова будем вместе. Я цепляюсь за эту надежду. Она словно крылья, она словно связь с реальным миром, а эта вся ерунда с Клеймом – недоразумение, которое быстро уладится. Я даже не заметила, как пришли мама и мистер Берри. Увидела их и поняла: время настало.

– Зеленое, – говорит мама, разворачивая самое красивое платье, какое я видела в жизни. – Цвет природы, юности, надежды, весны.

Не целиком зеленое: на этом платье изображен очень красивый пейзаж, тут и листья, и цветы, и экзотические птицы, сама природа, все, что есть в ней прекрасного.

– Но и цвет зависти, – напоминает мистер Берри, поправляя свой шелковый зеленый галстук. – И пусть все Заклейменные, сколько их есть в стране, завидуют! – с усмешкой добавляет он. – Настал твой день, дорогая Селестина: ты уйдешь отсюда таким же незапятнанным совершенством, как пришла.

Глупые выкрутасы, думаю я. Такой, как была, я уже никогда не стану. Но, может быть, в одном он прав: меня начали судить, как только доставили сюда, и будут судить, когда я выйду. Правильно говорит дед: конца этому не предвидится.

Выходя из камеры, я все же оглянулась на Кэррика, не будет ли от него хоть какого-то знака. Он вскочил, оглядел мое платье сверху донизу. Словно раздел меня глазами, а я и шелохнуться не могла.

Потом он кивнул. Кивнул на прощание, на удачу, толком не поймешь, но без гнева, и я кивнула в ответ. И постаралась запомнить его лицо, ведь мы видимся в последний раз, дальше наши пути расходятся.

Папа, мама, я, мистер Берри, по обе стороны от нас Барк и Тина, мы остановились перед закрытыми двойными дверьми. Что-то там готовится, Барк и Тина прихватили с собой полицейские щиты, и мистер Берри занервничал, уже пятый раз выравнивает свой зеленый галстук. Всем что-то известно, только мне ничего не сказали. Двери распахнулись, и я увидела, что и толпа, и охрана со вчерашнего дня выросли по меньшей мере вдвое и столько же прибавилось корреспондентов. Толпа вытеснена за ограждение, на охране шлемы, в руках, обтянутых красными кожаными перчатками, красные щиты. Грохот толпы непереносим, отдельные выкрики не разобрать, но, если загнать гнев в сосуд и перекатывать, вот так это могло бы звучать, когда чуть приоткроешь крышку.

Банка неизвестно с чем вылетела нам под ноги, из нее идет пар, охрана поспешно подхватила ее, а мы ускорили шаг. Мама сегодня ни малейшего замешательства не обнаруживает, голова вздернута, подбородок задран, и, хотя мне-то хочется не отрывать взгляд от земли, она вынуждает меня брать с нее пример. Если внутри я слаба, постараюсь хотя бы выглядеть сильной, как она.

Одни кричат, проклинают меня за то, что я достойна Клейма, другие за то, что дурно отношусь к Заклейменным. Одно у них общее – ненависть ко мне, все они будут рады, если меня осудят, и прижгут, и изгонят из общества. Прав дедушка, никто не окажет мне поддержку, они дают волю собственным чувствам, лупят меня, как боксерскую грушу. Не знаю, сумеют ли Боско и Пиа убедить читателей и зрителей в том, что я – героиня Трибунала. Судя по той реакции, которую я вижу, кто-то обречен на поражение, и это я.

Несмотря на охвативший меня ужас, я продолжаю оглядываться, пытаюсь соотнести выкрики с лицами, чтобы не так страшно было. Вижу, как Пиа Ванг ведет репортаж с подиума: как всегда, безукоризненно одета, идеальная прическа, вблизи она еще больше похожа на фарфоровую куклу, чем на экране. Уже знакомая женщина с короткой стрижкой вновь уважительно кивает мне. Странного облика мужчина у самой баррикады посылает воздушный поцелуй. Что-то в его облике неуловимо знакомое, хотя я уверена, что никогда прежде его не встречала. Бородатый, с длинными хипповскими волосами, но с виду чересчур молод для столь буйной растительности. И детская шапочка, шерстяная, в виде головы слона. Большие слоновьи уши свисают ниже его мочек, а посреди лба торчит хобот. Нелепый наряд для взрослого человека, да и не по сезону, уже тепло. Проходя мимо, я присматриваюсь к слоноголовому, он мне подмигивает, и я узнаю эти голубые глаза. Арт! Я же знала, что он найдет способ прийти! Я замираю на месте, но мама и мистер Берри тянут меня дальше. Я вспоминаю шуточку про слона из его записки. Так это был намек на слоновью шапочку, это он старается меня развеселить. Смеяться в моем положении все равно не тянет, но хоть приободрилась. Сдерживаю улыбку.

– Селестина! Я – Пиа Ванг из News-24! – кричит журналистка. На меня направлена камера, вспыхнул красный глазок. – Мы в прямом эфире, помаши рукой всем, кто думает о тебе.

– Улыбнись! – сквозь зубы командует мистер Берри, и я поднимаю голову к камере на подиуме и слегка машу рукой, чуть-чуть улыбаюсь. Так, чтобы не подумали, будто я от этого удовольствие получаю.

Как и вчера, из толпы много чего летит в нас, однако полицейские щиты почти все успевают отразить на лету. И все-таки платье мне запачкали, но на этот раз мама подготовилась, как только мы заходим внутрь, она достает салфетки, чистящее средство, и вот я снова без пятнышка, без изъяна. И все-таки мы все перенервничали. Мистер Берри попросил воды и старается отдышаться. Мама кинулась в туалет.

Папа отводит меня в сторону.

– Чем бы сегодня дело ни кончилось, помни, я люблю тебя, доченька. Я буду гордиться тобой, что бы ни произошло, – говорит он настойчиво.

– Хорошо, папа.

Он оглядывается по сторонам, напряженный, не может решить, добавить ли что-то еще.

– Ты лучше скажи, – тихо прошу я.

– Я все больше помалкиваю, твоя мама думает, что так правильнее, а мне все-таки кажется, правильнее сказать. Дело в том… Ты, пожалуйста, не думай, что из-за меня ты не можешь… не можешь сказать, что думаешь. Ты меня поняла? – Он смотрит мне пристально в глаза, изнуренный, похоже, все эти дни не спит, глаза налились кровью. – Боб хотел отстоять свою позицию на работе, хотел высказать собственное мнение, и вот… он был за это наказан. Вместо него пострадала Ангелина. Это послужило предостережением для всех нас. Но я буду защищать тебя, что бы ни случилось. Мне наплевать, я готов запускать в эфир любые новости, как скажет Креван, это моя работа, и я пытаюсь уберечь Саммер, тебя, Джунипер, Эвана, но ты – не будь как я. Ты поступай так, как ты должна.