Анатомия героя - Эдуард Лимонов

Вначале нас было несколько сотен, но к семи часам скопились уже тысячи. Люди прибывали пешком, в метро, на автобусах. На фотографиях того трагического вечера мы стоим — я и Тарас, у входа в здание административного корпуса, в толпе своих. Улыбаемся. Рядом пацан в трофейной милицейской фуражке. Сейчас понятно, что текли тогда последние минуты нескольких часов свободы, доставшихся в день третьего октября трагическому городу Москве. С двух до семи тридцати прожила наша русская свобода. И умерла новорожденной.

Я остановил Макашова. Он вел переговоры с охраной Телецентра и вышел в сопровождении Маликова и знакомого мне киевлянина Бахтиярова.

— Альберт Михайлович, дайте автомат?

— Сейчас нет лишнего автомата; потом дадим. Вы бы подняли интеллигенцию, Эдуард Вениаминович.

— Сейчас нет интеллигенции, Альберт Михайлович. Вот когда создадим, после победы, тогда подымем.

Короткий разговор и знаменательный. И Макашов, и Анпилов, считали меня интеллигентом, хотя по образованию оба «интеллигентнее» меня (у меня средняя школа, у Макашова академия, У Виктора Анпилова МГУ, факультет журналистики). Вся моя «интеллигентность» заключается в подчеркнуто правильном русском языке, вежливости и трезвой, западной, манере поведения. А на передовых линиях фронта я пробыл в общей сложности, думаю, побольше генерала Лебедя.

— Там наши штурмуют технический центр, через дорогу, — пронеслось в толпе.

Я и Тарас пересекли улицу Академика Королева и приблизились к Телецентру. Грузовик, отъезжая и наезжая, ударял, разбивая стекла вестибюля, но продвинуться дальше ему мешали несущие колонны здания. Мы стали метрах в пятнадцати от грузовика. Подошел Илья Константинов, заговорили об историчности переживаемой минуты. Дедок на костылях предложил, протягивая пачку «Явы», мне. закурить.

— Да не курю я, бросил.

— Ну в такую-то историческую минуту, Эдик!

Я закурил. Но не успел докурить. В 19.31 вдруг красной тяжелой волной взрыва накрыло нас всех. И через несколько мгновений ударили автоматы и пулеметы. Я упал и пополз. Я не верил, что они стреляют боевыми, но инстинкт, обретенный на войнах последних лет, сработал сам. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю что нас спасли, не желая этого, журналисты, телерепортеры и фотографы. Ринувшись к месту происшествия, они просочились сквозь первый ряд людей, в котором и находились мы, беседуя с Константиновым, и образовали впереди нас защитный слой в пару-тройку человек толщиной. И когда ударили пулеметы, то стреляли в первую очередь по ним. Я выполз к гранитному бордюру высокоподнятой цветочной клумбы и залег, прямо на ком-то, т. е. до меня там уже лежал человек. Так как я был безоружен, то обратился к единственному оружию — к записной книжке. Лежа пишущим застал меня Тарас Рабко. Оглянувшись на то место, где мы только что стояли с Константиновым, я увидел двадцать или более тел. Некоторые стонали и ругались. Большинство не двигалось. Именно там нашли мертвым ирландского журналиста, еще минут за десять до этого он снимал нас у административного здания. Уверен, что на последней его кассете был запечатлен и я.

Огонь усилился, и пришлось спасаться, отходить. Мы перебежали к трансформаторной будке и скучились там, десяток, потом с полсотни людей. Первый испуг прошел. Подростки неизвестной партийной принадлежности на ходу учили друг друга, как изготовить "молотовские коктейли", отливали бензин из запаркованных на ул. Королева автомобилей и, абсурдно прикрываясь (пуля пробивала их, как масло) трофейными милицейскими дюралевыми щитами, пытались поджечь угол здания. Бутылки отскакивали от стекол и догорали в кустах.

Однако через полчаса, неумелым вначале, им удалось разбить одно из окон и послать туда несколько бутылок. Угол здания запылал. Через некоторое время в горящий первый этаж вошел отряд Макашова и сам он в черной кожаной куртке и черном берете десантника, генерал, во главе всего лишь отделения солдат.

Еще через некоторое время я с ужасом увидел на рукаве своего бушлата красное пятнышко. Постояв, оно перепрыгнуло на плечо соседа и поползло дальше. И ударил с угла, с крыши административного здания по нам пулемет трассирующими синими брызгами огня. Они мстили нам за подожженный первый этаж. Пришлось оставить трансформаторную будку и отступить в парк.

Эпизоды той жаркой ночи, в которую мы окончательно потеряли свою свободу, непоследовательно всплывают в моей зрительной памяти. Попытка штурма, когда, спрятавшись за водополивающей машиной, наши попытались приблизиться к техцентру. Поливалка была умело подожжена стрелками «Витязя», и в криках раненых попытка не удалась. Совершенно сумасшедший среди этого ада, все время пролетал там велосипедист. Кто он, почему он себя так дико вел, так никто никогда и не узнал. В парке по краю улицы старик-гармонист в гимнастерке с медалями озвучивал этот ад на гармошке. Выехали, урча, БТРы на улицу Королева и огнем поддержали своих, засевших в телецентре. Народ было обрадовался, приняв «их» БТРы за «наши» БТРы. В конце концов они молча застыли на ул. Королева, и усиленный голос объявил:

— Немедленно разойдитесь, иначе мы откроем огонь на поражение. Немедленно расходитесь!

Почти тотчас они открыли огонь на поражение. Люди врассыпную бросились в глубь парка рядом с телебашней.

Появился суровый Макашов, его отряд покинул пылающее здание. Беретом вытирая пот со лба, сказал:

— Мы сделали все что могли. Надеюсь, на месяц вывели их из строя. Мы не взяли второй этаж, но попортили всю аппаратуру на первом. Трансляция восстановится не скоро…

Восстание догорало. Лежа в парке под обстрелом, я еще не знал тогда, какая судьба уготована нашим товарищам, оставшимся в Белом доме. Еще я думал, что следующий переворот и восстание придется организовывать мне. Что бездействие, отсутствие инициативы привели к тому, что сейчас у нас нет нужной нам всего-навсего мотострелковой роты. Дабы переломить ситуацию. Их генералы и военачальники забыли свои обещания, данные за бутылкой водки нашим генералам. Впрочем, генералы были нам не нужны. Для успеха вооруженного восстания не хватило всего лишь капитана.

Потом были тяжелые дни поражения. Четвертого вечером, пытаясь сесть на электричку в Тверь (ехали в Тверь, потому что там учился Тарас Рабко), я был поражен диким видом людей в гражданском, но с автоматами на Ленинградском вокзале.

Сняв очки и натянув поглубже на глаза кепку, соскочил с перрона и в обход, путем бомжей, пробрался с Тарасом к электричке, и мы вскочили в нее лишь за секунды до отправления.

На самой окраине Твери, в квартире отдаленной родственницы Тараса, провел две недели. Тарас уходил в университет, а я тупо смотрел телевизор и слушал кассеты группы «Крематорий». (Временами мы ходили в осенний лес, вдоль проржавевших железнодорожных путей). Телемерзавцы объявили меня вначале убитым, потом раненым. Последовала вакханалия удовольствия от убийства, смакования крови и победы, дикие выходки победителей. Когда были объявлены выборы, я решил участвовать. Вернулся в Москву. Позвонил Зюганову. Спросил, не выставляет ли он своих людей в 172-м округе. Ответ был: "Нет. Давай, Эдик, мы тебя поддержим. Если бы КПРФ разрешено было участвовать в выборах, я бы включил тебя в список".

Явившись на регистрацию в окружную комиссию, я обнаружил, что КПРФ выставила по 172-му кандидатом женщину, члена КПРФ. Вот паскуды!

ПРЕДАТЕЛЬСТВО ЗЮГАНОВА

"Ваш вчерашний соратник Эдуард Лимонов кинул в оппозицию несколько «лимонок» — скандальных публикаций в газетах, где, в частности, проходится и по вам. Что вы на это скажете?

— Дело не в «лимонках». Меня, честно говоря, покоробило еще тогда, когда читал его книжку "Это я, Эдичка", где мат-перемат, как художественная манера, возведен в ранг добродетели. Я отнес это на издержки молодости, трудной судьбы. Ведь литератор, согласитесь, способный.

Но вот читаю последние его вещи и убеждаюсь: перед нами тот же «Эдичка», только теперь в политике. Скрипя зубами, он готов перекусать всех своих вчерашних друзей-соратников от Проханова и Чикина до Зюганова. А причина банальна. Он захотел попасть в Государственную Думу. Для многих из нас это было неожиданно. Но что за вопрос? Пошел по Тверскому округу. А там, кроме него, еще 8 кандидатов, в том числе от компартии — Астраханкина Татьяна Александровна. Молодая журналистка. Умная. Обаятельная. Самородок. Местные мне сразу сказали: авторитет у нее — безоговорочный. Наибольший шанс. А Лимонов вдруг просит во имя него снять все кандидатуры. Ну, как тут, когда все состоялось? Их не противопоставляли но она в первом туре обошла 8 мужиков, включая Лимонова и главу администрации, и теперь работает в Думе.

Вот что Лимоновым возведено в ранг политики и вызывает его изжогу, которую не позволяли себе самые отчаянные «демократы». Мне неприятно говорить это. Я обычно не ввязываюсь в персональные разборки. Но ведь неправда. Неправда и то, что, как утверждает Лимонов, у меня на Николиной горе какая-то дача… Ее там у меня среди столичных тузов никогда не было и быть не могло — кто туда пустит? Нет и сейчас. Был земельный участок в 150 километрах от Москвы, но за 3 года я в силу занятости не съездил туда ни разу и поставил на нем точку. Все в этих публикациях переврано".