Анатомия героя - Эдуард Лимонов

Выходить оттуда из военного лагеря ночью было небезопасно, могли пристрелить. Потому мы ночевали на чердачной площадке многоэтажного дома, замотавшись в газеты. Внизу пропагандистские громкоговорители оккупационных сил перечисляли льготы, которые достанутся тем депутатам, которые откажутся от депутатства и выйдут из Дома. А в промежутках пропагандисты оккупационных войск всю ночь гоняли блатняк. "Как хочется обнять родную маму и оказаться в детстве голубом", — вопел приблатненный голос сквозь дождь. Уроки разложения они, очевидно, брали у американских инструкторов. Отвращение и ужас испытывали мы с Владом, завернувшись в газеты, согласно инструкции спецназа по выживанию. Мы несли в Дом немного еды и бутылку рома… Измерзнув, стали грызть оатон колбасы, давясь, пить из литровой бутыли ром. Утром, смешавшись с кучками смертельно перепуганных местных жителей, перебиравшихся сквозь КПП на работу, мы вышли с капитаном, молчаливые и подавленные, к станции метро. Шел первый снег, и все косогоры вокруг строений фабрики "Трехгорная мануфактура" были белы от снега.

Отрезанный от своих, я вышел 3 октября на Октябрьскую площадь вместе с Тарасом Рабко. Там никого не было. Выливавшиеся из жерла метро люди все сворачивали за угол, на Крымский мост. Свернули и мы — и ахнули. Весь Крымский мост был залит народом. Мы присутствовали при первых выстрелах, сделанных ментами в толпу, видели первых раненых и первую кровь. Шли вместе с народом, сметая на своем пути заслоны ОМОНа и милиции. Эти позорно бежали, оставляя на тротуарах огромное количество фуражек, шапок и даже касок, алюминиевые щиты и дубинки. Мы — его величество народ — молча прошествовали по Садовому кольцу. На Смоленской площади в народ стал стрелять из автомата, не выдержавший, очевидно, напряга, страж порядка. Люди упали, но злоба и решимость народа были уже столь велики, что его смяли, били, и по свежей крови, мимо покинутых армейских грузовиков толпа пошагала дальше. Подростки несли на захваченных дубинках милицейские фуражки. Таким образом, как и во Французской революции, появились у нас если пока еще не головы на пиках, то символы голов — фуражки.

Нескончаемой рекой тек народ, неся нас с Тарасом. Товарищу Рабко было тогда 19 лет, и он с радостным визгом нырнул в первый попавшийся брошенный военный грузовик и вынырнул оттуда со щитом, с дубинкой и в фуражке. Сойдя с Садового кольца, мы свернули влево на проспект Калинина к осажденному Белому дому. Третьего октября вышли на улицу вовсе не патриоты и не красно-коричневые. Две недели уже продолжалось противостояние властей. Многие москвичи, любопытствуя, посетили окрестности Белого дома, по многим прошлись дубинки все более зверевшего и очевидно, получавшего все более крайние приказы, ОМОНа. Они даже выработали особую коварную тактику, когда вдруг ряды молчаливо переминавшихся с ноги на ногу милиционеров или солдат срочной службы (напротив, увещевая их, стояли мюсквичи) вдруг расступались, и оттуда выскакивал свиной головой со щитами отряд ОМОНа, безжалостно избивая все живое, захватывая людей и кидая их в автобусы. Пылкий, в один из таких случаев, капитан Шурыгин стал метать в них куски асфальта и камни и был схвачен своими же. Его бы избили за «провокацию», если бы я не вступился. Так вот, москвичи, нормальные и даже аполитичные, вышли 3 октября выразить свой протест против беспредела в городе. 2 октября на Смоленской площади был убит ОМОНом инвалид, а за несколько дней до этого, зажав их в метро Баррикадная, ОМОН зверски избил сотню ни в чем не повинных москвичей. Вот они и вышли, выведенные из себя, третьего, в количестве от 300 до 500 тысяч человек, выразить свой протест.

К удивлению всех нас, мы смяли и заслоны у Белого дома. Солдаты-срочники дивизии Дзержинского в массе переходили к нам. Было около трех часов дня. Дальнейшие четыре с половиной часа были праздником Революции. Меня обнимали и целовали знакомые и незнакомые, жали руки, бросались на шею. Волной прокатились мы до самых подъездов Белого дома, внутри нечего было делать, мы выслушали бессвязные речи с балкона нескольких депутатов, не ожидавших такого поворота событий. Все это в обстановке эйфории. Сотни людей были со щитами и дубинками, единицы с автоматами. Пробежал куда-то отряд союза офицеров, пробежали баркашовцы. Мимо меня с неизвестным мне отрядом (все без оружия) пробежал Влад Шурыгин. Мы с Тарасом Рабко ринулись за ним, но вдруг откуда-то ударили несколько очередей, и все мы залегли. Стреляли из-за гостиницы «Мир», из Большого Девятинского переулка. Выждав, мы с массами народа рванулись туда. У гостиницы «Мир» слепо кружился на месте БТР. На броне, закрыв курткой смотровую щель, прижались трое. "Сдавайтесь!" — кричали они внутрь. И, не получая ответа, подожгли ватную куртку, залив ее бензином, прижали к броне. В это время со стороны посольства (мы с Тарасом уже бежали в переулок) вновь раздались очереди и одиночные, и мы опять залегли. А когда вскочили, то увидели, что четверо наших волокут прямо на нас страшный груз — мой друг Влад Шурыгин, без брюк, в одних трусах, на запрокинувшейся голове страшно закатились глаза, в кровище, синяя плоть ноги в области ляжки разворочена и оттуда торчит кусок металла. Раненого его тащили в Дом. Нелепо подпрыгнув, очевидно от шока, Рабко побежал рядом с тащившими нашего друга, крича: "Влад! Влад!", но капитан в этот момент не был с нами на нашей земле.

БТР подожгли, но, воспользовавшись тем, что, удовлетворившись содеянным, его на момент выпустили из-под наблюдения, экипаж БТР внезапно завел мотор и, сбивая языки пламени, рванулся прочь по Конюшковской улице. И ушел. Боясь попасть в своих, по нему не стреляли. Потом было взятие гостиницы «Мир», взятие мэрии, у подножия, в осколках стекла, мы радостно приветствовали генерала Макашова в кожанке и берете, взгромоздившегося высоко на балкон, чтобы заявить: "Не будет больше ни мэров, ни пэров, ни херов…" Слева от Макашова стоял наш парень, тот самый Маликов, его я выводил на трибуну избитого на Лубянской площади еще летом. (Через 3 года он выступит против меня, увы). Провели захваченного в плен заместителя мэра. Народ, предававшийся бунту, однако, требовал законности и суда, и хотя плевки ему достались, но избиениям его не подвергали. Точно так же достойно, я видел, люди, обнаружив в багажнике милицейской машины ящик водки, порешили уничтожить ее и тотчас же разбили бутылки о край тротуара. Существует видеозапись интервью, данного мной в те часы у мэрии. Я сказал о том, что хотя до победы еще далеко и сама победа под вопросом, но теперь мне не стыдно за мой народ, он решился на бунт.

В атмосфере эйфории и победы (большинство верили, что одержана полная и окончательная победа) выступил с балкона Руцкой. Выступили другие ораторы. Зюганова среди них не было, он исчез с балкона за пару дней до этого, скорее всего, предупрежденный о готовящемся штурме и убийствах друзьями из власти. Мы стали садиться в автобусы и машины. Меня звали свои дружественные охранники из охранного агентства, и, отвергнув другие предложения, мы с Тарасом сели с ними вместе в желтый автобус. Я видел, как целый автобус, набитый вооруженными баркашовцами, отошел чуть раньше нас на Останкино. (Интересно, что автобус так никогда туда и не прибыл. Единственными вооруженными людьми с нашей стороны у Останкино оказалась группа Макашова, с ним Маликов и Бахтияров, всего не то одиннадцать, не то тринадцать автоматов).

Кортеж автобусов и автомобилей тронулся. Мы вынули несколько рам и кричали в улицы лозунги. До самого здания американского посольства на Садовом кольце шли и стояли толпы. "Советский Союз!" — орали мы и нам восторженно отвечали. Дальше улицы опустели, автомобилей было мало. Несколько гаишных ментов, неловко прижавшись к машинам, сделали нам знак V (победы). То же проделывали, раскорячившись у своих лимузинов на обочине, новые русские. Казалось, город наш.

Только казалось. Зеленые, мрачные, в касках, антеннах, усиках, автоматах, как пришельцы из космоса, ждали нас на БТРах, раскорячившись своей колонной, странные бойцы. Позднее мы поняли, что это двигался к Останкино и замер ненадолго, очевидно ожидая дальнейших приказаний, отряд «Витязь». Они реагировали по-разному на наши клики. Кто-то даже помахал нам рукой. Большинство остались хмуро-неподвижными. Я, Тарас, Александр Бородой, Михаил-охранник, мы сошли с автобуса у зданий, населенных депутатами и их семьями. Попробовали раздобыть оружие у охраняющих депутатов ментов. Менты сообщили, что сдали оружие в оружейную комнату местного отделения. Когда мы прибыли к Останкинскому телекомплексу, у административного здания ближе к пруду стояли БТРы отряда «Витязь».

Вначале нас было несколько сотен, но к семи часам скопились уже тысячи. Люди прибывали пешком, в метро, на автобусах. На фотографиях того трагического вечера мы стоим — я и Тарас, у входа в здание административного корпуса, в толпе своих. Улыбаемся. Рядом пацан в трофейной милицейской фуражке. Сейчас понятно, что текли тогда последние минуты нескольких часов свободы, доставшихся в день третьего октября трагическому городу Москве. С двух до семи тридцати прожила наша русская свобода. И умерла новорожденной.