Ребята не подведут! - Ласло Харш

— Вот мы и пришли, — улыбнулась она. — Теперь ты и сам найдешь дорогу, да?

— Ага… Большое спасибо, тетя, — сказала Дуци и вежливо поклонилась.

Тетя опять изумилась и долго еще провожала взглядом этого странного мальчика, который вошел в маленький старый домик. Потом, покачав головой, отправилась к себе домой, на улицу Орсагбиро.

Спокойно и деловито Дуци открыла знакомую дверь и вошла в дом. Но когда она увидела крохотную кухню, бабушку, хлопотавшую у плиты, и Милку, игравшую в куклы, только теперь поняла, что чуть было не лишилась всего этого. Поняла и ужаснулась. И тогда она порывисто подбежала к бабушке, обхватила ее руками, прижалась лицом к пропахшему соусами фартуку и выкрикнула:

— Ой, бабушка! Я так боюсь!

И горько зарыдала.

А бабушка, ласково поглаживая белокурую голову Дуци, уткнувшейся прямо в бабушкины колени, ни о чем не расспрашивала, а только тихонько повторяла:

— Не плачь, девочка… Не плачь, моя милая…

И никто не обратил внимания, что бабушка называет Тамаша девочкой, хотя он должен быть мальчиком.

После такого неудачного дебюта Дуци пришлось отказаться от карьеры следопыта. Теперь наблюдение за зеленорубашечником полностью легло на плечи Габи. Это утомительное занятие настолько поглотило его, что мама уже стала поговаривать, когда же, мол, начнутся занятия в школе, а то ее Габи часами просиживает у окна, потом куда-то вдруг исчезает и даже не говорит, в какое время вернется.

Но маминым надеждам, что занятия в школе как-то упорядочат жизнь ее сына, не суждено было сбыться, ибо газеты и радио сообщили, что из-за бомбежек занятия в сентябре не начнутся. Дети будут учиться по радио. Поэтому Габи мог преспокойно сидеть дома у своего окна, что и не замедлило принести свои плоды.

Близился вечер. Ранние сентябрьские сумерки разливались золотым багрянцем по крыше. Двор медленно погружался в полумрак. Габи подумал, что сегодня вечером никаких событий, кажется, не предвидится, а раз так, значит, он может выйти на улицу и встретиться там с Дуци. Но едва он так подумал, как дверь квартиры зеленорубашечника стала медленно открываться. Габи тут же спрятался за занавеску и замер в ожидании.

Когда наконец дверь совсем открылась, на балкон вышел какой-то незнакомый человек в темно-сером, явно с чужого плеча, костюме. Незнакомец очень походил на гнома — маленький, худенький, сутулый, с кривыми ногами, с огромным кадыком на тонкой шее и со смешными усиками. Он запер дверь Теофила Шлампетера на ключ и направился вниз. Шел он на цыпочках и буквально скользил вдоль стены. «Это же настоящий вор, — решил Габи, — грабитель, который незаметно проникает в чужие квартиры, забирает там все, что попадется под руку, и исчезает». Разумеется, Габи не беспокоился за имущество зеленорубашечника, но настоящего, живого вора ему еще никогда не приходилось ловить. Разве можно упускать такой случай! И он молниеносно выскочил в окно и побежал к дворнику.

— Дядя Варьяш! — задыхаясь от волнения, прокричал он. — Идите сюда! Какой-то вор побывал у зеленорубашечника!

— У какого такого зеленорубашечника? — не понял дядя Варьяш.

— У Шлампетера! — нетерпеливо объяснил Габи. — Идите скорее, а то он убежит. Вы его не бойтесь, он такой маленький, щупленький… Он только что вышел из квартиры и запер дверь на ключ…

Дядя Варьяш выскочил во двор и помчался за Габи.

Они подбежали к воротам как раз в тот момент, когда незнакомец вышел из темного подъезда и зашагал под мрачной аркой ворот. Дядя Варьяш моментально захлопнул ворота перед самым носом незнакомца, запер их на ключ, скрестил на груди руки и, приняв воинственную позу, уставился на человека, в котором он с первого же взгляда угадал самого типичного воришку. В то же время дядя Варьяш сразу сообразил, что справится он с ним легко, так как вид у вора не очень-то внушительный.

— Прошу вас, выпустите меня, пожалуйста, — прошептал незнакомец, пряча глаза.

— Нет уж, голубчик, отсюда вам не уйти, — заявил дядя Варьяш. — Сначала мы сдадим вас полиции.

— Но за что? — снова шепотом спросил незнакомец. — Ведь я все сделал так, как приказала полиция.

— Что такое? — грозно переспросил дядя Варьяш. — Значит, это полиция приказала вам забираться в чужие квартиры?!

— Видите ли… одним словом, как пострадавшего от бомбежки, меня поселили… — пролепетал незнакомец. — Но если вы требуете, я могу выехать от Комлошей…

— Что за чушь вы порете? — прикрикнул на него дядя Варьяш. — Если вы принимаете нас за дураков, то глубоко ошибаетесь. Говорите тут же, кто вы такой и что вам понадобилось в чужой квартире! Иначе отсюда не выйдете!

— Но позвольте… — промямлил человек, — я Теофил Шлампетер, ведь вы меня знаете. Можно мне уйти?!

Дядя Варьяш и Габи переглянулись и чуть не открыли рот от изумления. Как это они не узнали зеленорубашечника?.. Невероятно! Правда, до сих пор он казался им настоящим богатырем, земля под его сапогами дрожала, дом сотрясался от его голоса, и вдруг такая перемена… Непонятно!

— Но что же с вами случилось? — допытывался дядя Варь- яш не без злорадства. — Ведь вы похожи сейчас на огородное пугало, ей-богу.

Он потащил зеленорубашечника на свет, чтобы хорошенько его разглядеть и убедиться, не обознался ли он. Да, это был Теофил Шлампетер собственной персоной. Маленький, бледный и испуганный…

— Всему виной этот проклятый указ, — горько посетовал зеленорубашечник. — Ведь согласно указу с нилашизмом покончено и впредь запрещено носить форму. Они решили погубить страну, заключить мир. Но вы, дядюшка Варьяш, надеюсь, подтвердите, что я ничего не совершил? И, видите ли, у меня нет гражданской одежды… Вот я и надел то, что нашел в квартире того евр… то есть господина Комлоша… Так сказать, решил взять на время, но по первому требованию верну, потому что раздобуду себе другую одежду…

— Рекомендую вам сделать это как можно быстрее, — злорадно посоветовал дядя Варьяш, отпирая ворота.

Зеленорубашечник скрылся. В длиннющих брюках, смешно болтавшихся на его тощих ногах, он совсем был не похож на самого себя. Да, он ничем не напоминал того противного типа, который, широко расставив ноги, стоял в убежище и с удовольствием разглагольствовал, — того самого типа, который вскидывал вверх руку, будто тренировался в поднятии тяжестей, и выкрикивал «баторшаг» таким зычным голосом, словно командовал целым полком. Нет, это был совсем другой Теофил Шлампетер, сбитый с толку, смертельно испуганный, и в этом убедились не только дядя Варьяш и Габи, но и господин Розмайер, и Тыква, и даже Эде.

Тыква оправдывался, что вынужден был подчиниться насилию, когда согласился переселить зеленорубашечника в квартиру Комлошей. Розмайер называл его уже не братом, а просто Шлампетером. Его превосходительство Теребеш не отвечал на приветствия, а в бомбоубежище и вообще отворачивался от него. Ну, а Эде постарался забыть, что еще недавно ставил Теофила Шлампетера выше доктора Шербана.

Однако ребята ни о чем не забыли и каждое утро спрашивали у Эде, что поделывает его братец. Эде злился и клятвенно уверял, что нет у него брата, что он единственный сын господина Розмайера, но избавиться от ребят он никак не мог, потому что школа переехала в квартиру Розмайеров. Да, да. Дело в том, что у Розмайеров имелся радиоприемник — тот самый, который они купили у Чобанов, — и теперь все дети ходили к ним на радиозанятия.

На первых порах эта радиошкола обещала быть прекрасным развлечением. Во время урока арифметики, например, запросто можно было читать сказки. Если кто-нибудь во время диктанта бездельничал, то его никто не ставил в угол. Во время урока родной речи можно было преспокойно играть в «блошки». Тем, кто не выучил урока, не ставили «кол», и наоборот, те, кто старался учиться хорошо, не получали «пятерок». И никто ничего не записывал в дневник, например, тому кто подкладывал кнопку на стул впереди сидящему.

Габи скоро надоели все эти развлечения, и он принялся внимательно слушать, решив, что радиошкола может его научить грамотно писать. Поэтому он каждый день аккуратно приходил в школу, иначе говоря, в дом к господину Розмайеру.

У Розмайеров была лучшая квартира в доме. В кухню корчмы можно было попасть как раз из той комнаты, где проводились радиозанятия, так что во время уроков в ней всегда витал дразнящий запах жареного мяса, за исключением тех случаев, когда на кухне что-нибудь пригорало, и тогда все забивал едкий запах подгорелого жира. Комната была битком набита мебелью. В ней стояли три стола. Один из них — простой, коричневый, окруженный обычными венскими стульями, второй — с резными ножками, украшенными огромными кошачьими когтями. Третий — круглый, отделанный позолотой. В углу стояла стеклянная горка, сплошь заставленная фарфоровыми пастушками и надувными резиновыми свинками. Рядом с ней большой посудный шкаф. И несмотря ни на что, в комнате всякий день прибавлялась какая-нибудь новая вещь: то передвижной столик на колесиках, то нечто среднее между диваном и креслом, то настенный буфет с музыкой, наигрывавший мелодию «Редкая пшеница, редкий ячмень». Потом появилась другая музыкальная вещица — большие напольные часы, которые каждые четверть часа отбивали время так звонко и переливчато, что даже заглушали голос диктора. Наконец однажды утром дюжие рабочие втащили и поставили в угол рояль. Рояль был короткий, узкий, высокий, и поэтому Шефчик-старший тут же заметил: «Это не рояль, а пианино». Но как выяснилось, это было не пианино, а пианола.