Заря вечерняя - Иван Евсеенко

А Володя тем временем уже поворачивал лодку к берегу. Был он теперь тоже весь перемазанный мазутом, грязный и, судя по всему, уставший донельзя не столько от тяжелой весельной работы, сколько от переживаний, которые совсем измучили его за сегодняшний день. Но Володя не подавал виду, греб напористо, мощно, мчал лодку, обгоняя всех староозерских мужиков, к берегу, где женщины и мальчишки принимали спасенных птиц и несли обмывать их к колодцу.

Вскоре на берегу образовался настоящий птичий базар, многоголосый, шумный. Афанасий, глядя на него, вначале радовался: сколько спасли, сколько отстояли от гибели птиц, но потом радость его прошла, ее решительно вытеснили мысли мрачные, невеселые — а ведь сколько погубили на этом море всего живого по своей глупости и поспешности до сегодняшнего гибельного дня? И в первую очередь, конечно, реку…

С мазутом боролись целую неделю. Уже в первый день на помощь староозерским мужикам подоспели из города на автобусах студенты, приплыли на резиновых надувных лодках рыбаки, среди которых Афанасий с удивлением обнаружил того бойкого мужичишку, который бил во время замора рыбу остями. Теперь он торопливо греб маленькими пластмассовыми весельцами, ловко орудовал подсаком, накрывая им притаившихся на кочках уток. Резиновая его лодка-амфибия появлялась среди камышей то там, то здесь, и всюду мужичишка находил заморенных уток, словно у него было на них какое-то особое чутье. Женщины сразу заметили его старание, наперебой расхваливали, принимая на берегу спасенных птиц. Мужичишка расцветал от каждого женского слова, подбоченивался и даже пробовал заигрывать, отправляясь в очередной рейс:

— Меня тоже выкупайте, погибаю, как рыба.

— Ах ты, селезень! — смеялись над ним женщины, но мужичишка не сдавался, весело подмигивал своим обидчицам и сталкивал лодку на воду.

Женщины успокаивались, принимались за дело, но время от времени все же поглядывали на мужичишку. А тот опять подбоченивался и не то кричал, не то пел высоким раскатистым голосом, явно стараясь доказать, что обидеть его не так-то просто:

Летят утки,Летят уткиИ два гуся…

В ответ женщины затаенно посмеивались, похохатывали, легко разгадывая веселые намеки птицелова.

Вдруг из-за деревьев к берегу подвернула легковая машина. Афанасий сразу признал в ней черную Николаеву «Волгу» и подался чуть назад за колодец, не желая сейчас при народе встречаться с сыном.

Машина остановилась почти возле самой воды, вспугнув нескольких, уже задремавших было чирков. Николай отдал какое-то распоряжение шоферу, а потом широко распахнул дверцу и вышел к староозерцам.

— Здравствуйте! — как-то необычно громко и напористо поздоровался он сразу со всеми.

Афанасий ожидал, что народ сейчас ответит ему открыто и дружно, как всегда это делал, когда Николай появлялся в Старых Озерах где-либо на людях. Но толпа встретила его слова лишь глухим настороженным ропотом. Тогда Николай, стараясь не придавать этому никакого значения, подошел к Ивану Алексеевичу и подал ему руку:

— Здравствуйте!

— Здорово, — не сказал, выдавил из себя Иван Алексеевич. — Чего приехал?

— Да вот, слышу, беда у вас, решил проведать…

— Беда, — еще больше помрачнел Иван Алексеевич, — и немалая…

Толпа начала окружать их плотным кольцом, все дальше и дальше оттесняя Николая от машины. Он несколько раз оглянулся на нее, словно ища там защиты, а потом смело и вроде бы решительно вступил в разговор с Иваном Алексеевичем:

— Помощь никакая не нужна?

— А ты вот народ спроси, — кивнул на толпу Иван Алексеевич, — что ему от тебя нужно?!

Николай приподнял голову, посмотрел на староозерцев, поочередно задерживая на каждом взгляд, и опять спросил с улыбкой и вызовом:

— Так я слушаю!

По толпе снова пробежал ропот, на этот раз уже не такой глухой и сдержанный; послышалась где-то в задних рядах недовольная женская разноголосица, готовая вот-вот перейти в крики и плач.

Афанасий тоже окинул взглядом староозерцев и вдруг ясно и отчетливо понял, что вот, кажется, и настал для Николая срок держать перед народом ответ, и не так, как он привык делать это в последние годы, сидя в президиуме за длинным столом, а с глазу на глаз, когда ничем от этого народа не отгородишься: ни трибуной, ни красной скатертью…

— А ты не слушай, — стараясь перекричать женский гомон, подступил Иван Алексеевич поближе к Николаю. — Ты иди посмотри по домам, как мы живем по твоей милости, как гнием в воде! Посмотри, поживи с нами, а потом будешь разговаривать!

Афанасий ожидал, что Николай в ответ на это промолчит или хотя бы сделает вид, что ему во всем понятны беды староозерцев и он постарается как-либо помочь им, но Николай, кажется, и не думал уступать Ивану Алексеевичу.

— Я в этом не виноват. Были допущены ошибки при изыскательских работах. Потом строителей поджимали сроки…

— Слышали?! — повернулся к староозерцам Иван Алексеевич. — Их сроки поджимали! А нас теперь жизнь поджимает, давит, да так, что пикнуть не можем!

Толпа после минутного молчания взорвалась новым криком, сжалась еще плотней. Отстраняя женщин, в первые ряды вышли староозерские мужики, среди которых Афанасий заметил Андрея Борисенко, вместе с тремя своими сыновьями. Володя, который все это время стоял рядом с Афанасием, тоже начал пробираться поближе к Ивану Алексеевичу.

Разговор начал приобретать совсем неожиданный поворот. Уж кого-кого, а староозерских мужиков Афанасий знал. До поры до времени они сговорчивые, тихие, а иссякнет у них последнее терпение — и уже ничем их не остановишь, никак не повернешь назад.

Николай староозерских мужиков тоже хорошо знал и, когда они вышли в первые ряды, сразу, наверное, почувствовал, что одним разговором вечер сегодня не обойдется… Он снова оглянулся на машину, но она одиноко темнела на берегу, заслоненная от него многолюдной толпой и притихшим птичьим базаром. Прямо на глазах у Афанасия Николай как-то сразу поник, сгорбился. Он потерянно стоял перед староозерцами на своем крошечном теперь пятачке, словно тот заморенный, залитый мазутом чирок…

Вынести это Афанасий был уже не в силах. Отстранив по-ночному темных, напряженных мужиков, он твердо вышел на середину круга.

Толпа замолчала, затихла, и в этом безмолвии было слышно, как тяжело и загнанно дышит Николай. И тогда Афанасий, сняв шапку, попросил староозерцев:

— Отпустите его, мужики.

На какое-то мгновение слова Афанасия повисли в воздухе, не находя ответа и отклика, но потом стали передаваться из уст в уста, побежали по толпе встревоженным говором и затихли где-то на побережье… Первыми дрогнули, давая Николаю дорогу, женщины, а за ними на два-три шага отступили и мужики. Николай минуту помедлил, словно решая, идти ему или нет по темному людскому коридору. Но потом все-таки пошел, глубоко проваливаясь в песке, тоже молчаливый и напряженный, как и все староозерские мужики. С каждым шагом он все больше распрямлялся, поднимал голову и ни разу за все это время не оглянулся на Афанасия, который так и продолжал стоять перед народом с зажатой в кулаке шапкой…

Дверцей машины Николай хлопнул совсем уже уверенно и резко, опять встревожив полусонных чирков. Звук от этого хлопка, казалось, навсегда завис над Старыми Озерами. Но была в нем одна лишь обида и злость, а вот правоты никакой не было…

Окончательно море очистилось от мазута лишь к началу октября. Поднявшаяся в верховьях после осенних дождей река подпитала его свежей, чистой водой. Разгулявшийся ветер, помогая едва бьющемуся на середине моря течению, погнал нефтяную пену к плотине, а оттуда уже к настоящему Черному морю, мимо притихших на берегах реки, молчаливых, но уже наслышавшихся о староозерской беде деревень и сел.

За все это время Николай больше в Старых Озерах ни разу не появлялся. Афанасий и Екатерина Матвеевна, словно сговорившись, тоже старались о нем не вспоминать.

Лишь однажды, сидя возле окошка и поглядывая на фотографию Николая, которая всегда висела у них на стене, Екатерина Матвеевна не выдержала и тяжело со слезами в голосе вздохнула:

— Жалко мне его.

— А мне, думаешь, не жалко? — ответил ей Афанасий, тоже чувствуя, как обида и жалость к сыну давят ему горло, не дают дышать. Но он поборол себя и, как мог, успокоил Екатерину Матвеевну: — Сам виноват. Так с народом нельзя…

Екатерина Матвеевна снова вздохнула и даже заплакала, но разговор на этом у них и оборвался…

Афанасий начал готовиться к зиме. Первым делом оглядел погреб, покрытый травою мокрицею, позеленевший внутри от сырости. Как только начались дожди, Афанасий стал замечать, что мокрое пятно за бочками растет прямо на глазах. Точно так же, как и у Володи, вода подступала из-под земли, пробивалась сквозь цементный пол, сквозь кирпичные, старинной, еще дедовской кладки стены. Афанасий пробовал отводить воду по дренажам и канавкам, но ничего из этой затеи не получилось — вода все прибывала и прибывала. Картошку и морковь пришлось перенести в кладовку. Но это, конечно, был не выход — до первых холодов они там продержатся, а потом придется тащить все в дом. Бочки с соленьями Афанасий пока оставил в погребе, соорудив для них по Володиной подсказке настоящий фундамент. Но и тут у него полной уверенности не было — вряд ли они простоят до весны, вода ведь потихоньку сочится и сочится…