Сережа - Вера Федоровна Панова

Недоступное пониманию

Наконец позволили Сереже встать с постели, а потом и гулять. Но запретили отходить от дома и заходить к соседям: боятся, как бы опять чего-нибудь с ним не случилось.

Да и выпускают Сережу только до обеда, когда его товарищи в школе. Даже Шурик в школе, хотя ему еще нет семи: родители отдали его туда из-за истории с татуировкой, чтоб больше был под присмотром и занимался делом… А с маленькими Сереже неинтересно.

Однажды вышел он во двор и увидел, что на сложенных у сарая бревнах сидит какой-то чужой дядька в плешивой ушанке. Лицо у дядьки было как щетка, одежа рваная. Он сидел и курил очень маленькую закрутку, такую маленькую, что она вся была зажата между двумя его желто-черными пальцами; дым шел уже прямо от пальцев – удивительно, как дядька не обжигался… Другая рука была перевязана грязной тряпкой. Вместо шнурков на ботинках были веревки. Сережа рассмотрел все и спросил:

– Вы к Коростелеву пришли?

– К какому Коростелеву? – спросил дядька. – Не знаю я Коростелева.

– Вы, значит, к Лукьянычу?

– И Лукьяныча не знаю.

– А их никого дома нет, – сказал Сережа. – Только тетя Паша дома да я. А вам не больно?

– Почему больно?

– Вы пальцы себе жгете.

– А!

Дядька потянул закрутку последний раз, бросил крохотный окурок наземь и затоптал.

– А другую руку вы уже пожгли? – спросил Сережа.

Не отвечая, дядька смотрел на него суровым озабоченным взглядом. «Чего он смотрит?» – подумал Сережа. Дядька спросил:

– А живете вы как? Хорошо?

– Спасибо, – сказал Сережа. – Хорошо.

– Добра много?

– Какого добра?

– Ну, чего у вас есть?

– У меня велисапед есть, – сказал Сережа. – И игрушки есть. Всякие: и заводные, и нет. А у Лени мало, одни погремушки.

– А отрезы есть? – спросил дядька. И подумав, должно быть, что Сереже это слово непонятно, пояснил: – Материал – представляешь себе? На костюм, на пальто.

– У нас нету отрезов, – сказал Сережа. – У Васькиной мамы есть.

– А где она живет? Васькина мама.

Неизвестно, как бы дальше повернулся разговор, но тут щелкнула щеколда и во двор вошел Лукьяныч. Он спросил:

– Кто такой? Вам что?

Дядька поднялся с бревен и стал смиренным и жалким.

– Заработка ищу, хозяин, – ответил он.

– Почему по дворам ищете? – спросил Лукьяныч. – Где ваше место?

– В данный момент нет у меня места, – сказал дядька.

– А где было?

– Было – сплыло. Давно было.

– Из тюрьмы, что ли?

– Месяц как освобожденный.

– За что сидел?

Дядька потоптался и ответил:

– Якобы за неаккуратное обращение с личной собственностью. Засудили-то зря. Судебная ошибка произошла.

– А почему домой не поехал, а болтаешься?

– Я поехал, – сказал дядька, – а жена не приняла. Нашла себе другого: работника прилавка! Да и не прописывают там… Теперь к маме пробираюсь в Читу. В Чите у меня мама.

Сережа слушал, приоткрыв рот. Дядька сидел в тюрьме!.. В тюрьме с железными решетками и бородатыми стражниками, вооруженными до зубов секирами и мечами, как описано в книжках, – а в какой-то Чите ждет его мама и, верно, плачет, бедная… Она будет рада, когда он к ней проберется. Сошьет ему костюм и пальто. И купит шнурки для ботинок…

– В Читу – ближний свет… – сказал Лукьяныч. – И как же? Удается заработать или опять‐таки, это самое, по части личной собственности?..

Дядька насупился и сказал:

– Разрешите дрова попилить.

– Пили, ладно, – сказал Лукьяныч и принес из сарая пилу.

Тетя Паша вышла на голоса и слушала разговор с крылечка. Почему-то она заманила кур в сарай, хотя им рано было спать, и заперла на замок. А ключ положила к себе в карман. И сказала Сереже потихоньку:

– Сережа, ты пока гуляешь, присматривай, чтобы дяденька с пилой не ушел.

Сережа ходил вокруг дядьки и смотрел на него с любопытством, сомнением, сожалением и некоторым страхом. Заговаривать с ним он больше не решался, из уважения к его выдающейся и таинственной судьбе. И дядька молчал. Он пилил усердно и только иногда присаживался, чтобы сделать закрутку и покурить.

Сережу позвали обедать. Коростелева и мамы дома не было, обедали втроем. После щей Лукьяныч сказал тете Паше:

– Отдай этому ворюге мои старые валенки.

– Ты бы еще сам их поносил, – сказала тетя Паша. – На нем штиблеты ничего себе.

– Куда в Читу в таких штиблетах, – сказал Лукьяныч.

– Я его покормлю, – сказала тетя Паша. – У меня вчерашнего супу много.

После обеда Лукьяныч прилег отдохнуть, а тетя Паша сняла со стола скатерть и убрала в шкафчик.

– Зачем ты сняла скатерть? – спросил Сережа.

– Хорош будет и без скатерти, – ответила тетя Паша. – Он как чума грязный.

Она разогрела суп, нарезала хлеба и грустным голосом позвала дядьку:

– Зайдите, покушайте.

Дядька пришел и долго вытирал ноги о тряпку. Потом помыл руки, а тетя Паша сливала ему из ковша. На полочке лежали два куска мыла: одно розовое, другое простое, серое; дядька взял серое – или он не знал, что умываться надо розовым, или розового ему не полагалось, как скатерти и сегодняшних щей. И вообще он стеснялся и ступал по кухне неуверенно, осторожно, точно боялся проломить пол. Тетя Паша зорко за ним следила. Садясь за стол, дядька перекрестился. Сережа видел, что тете Паше это понравилось. Она налила полную, до края, тарелку и сказала ласково:

– Кушайте на здоровье.

Дядька съел суп и три большущих куска хлеба молча и сразу, сильно двигая челюстями и шумно потягивая носом. Тетя Паша дала ему еще супу и маленький стаканчик водки.

– Теперь и выпить можно, – сказала она, – а на пустой желудок нехорошо.

Дядька поднял стаканчик и сказал:

– За ваше здоровье, тетя. Дай вам бог.

Закинул голову, открыл рот и мигом вылил туда все, что было в стаканчике.

Сережа посмотрел – стаканчик стоит на столе пустой.

«Здорово!» – подумал Сережа.

Дальше дядька ел уже не так быстро и разговаривал. Он рассказал, как приехал к жене, а она его не пустила.

– И не дала ничего, – сказал он. – У нас добра порядочно было: машина швейная, патефон, посуда там… Ничего не дала. Иди, говорит, уголовник, откуда пришел, ты мне жизнь испортил. Я говорю – хоть патефон отдай, совместно нажит, учтите. Так ей жалко. Из моего костюма себе костюм пошила. А пальто мое продала через комиссионный магазин.

– А прежде ничего жили? – спросила тетя Паша.

– Жили – лучше не надо, – ответил дядька. – Любила как сумасшедшая. А теперь там работник прилавка. Видел я его: смотреть не на что. Никакого вида. На что польстилась?