О природе сакрального. К истокам духовного опыта - Григорий Луговский

Как правило, акт встречи с сакральным переживается как вторжение иной воли (одержимость как противоположность экстаза). Но такова суть лишь случайных встреч со свободой, которая в традиционных обществах была табуирована. Ей отводилась ритуальная роль (выражение «благой хаос сатурналий» ярко указывает на возрождение свободы в ритуале), как вести себя со свободой знали лишь специалисты, «религиозные формуляторы» – шаманы, жрецы. Таким образом, для профанного большинства акт встречи со свободой был возможен либо в рамках ритуалов (и здесь переживания были экстатическими), либо как случайная встреча с неизвестным, тревожным – тут переживание выглядело как одержимость. Для «окультуривания» вызова сверхбытия необходимо было участие тех, кто ведает – ведунов, знахарей, шаманов, чей опыт делал их более свободными.

Встречу со свободой, открывающей нам новый простор, мы можем переживать как чудо. Через чудо проявляет себя и сакральное. И сакральное, и свобода есть то, что нельзя просто иметь. Ими не владеют, их реализуют. Зато можно владеть сакрализованным, то есть приобретенным благодаря свободе – новым знаниям, предметам, которые нужно расценивать как подарки сверхбытия. Но как сакральное, так и свобода требуют жертв на свой алтарь.

Приложение

(статьи, в которых ранее я частично затрагивал тему сакрального и смежные вопросы)

Духовная непрерывность

В начале 90-х годов, когда биполярная система приказала долго жить, на волне победного ликования либерального мира американский философ Фрэнсис Фукуяма написал книгу «Конец истории». Здесь он описал увиденные им ростки конца периода, который называют историей в узком смысле слова (в духе Гегеля и Маркса) – эпохи классовых обществ, эпохи неравенства, несправедливости и неоднородности. И хотя позже Фукуяма пересмотрел свои оптимистические прогнозы, я бы хотел со своей стороны рассмотреть признаки приближающегося конца истории. Естественно, речь не о каком-то апокалипсисе, конце света, а именно о конце эпохи развития человечества через катастрофы.

Историю следует воспринимать, прежде всего, как цепь катастроф. Конечно, всегда что-то происходит, но не каждое событие видится как историческое, эпохальное, важное для развития общества. Обычно историческое событие – нечто выпадающее из циклической картины мира: война, смена династий, радикальная реформа, голод, землетрясение. Все то, что сотрясает устои, ломая хребет общественных систем. В этом смысле история есть череда потрясений и бедствий, а отсутствие истории – признак устойчивого социального бытия.

Говоря об истории, следует отметить присущие этой эпохе черты социальных отношений. История характеризуется существованием пирамидальных, вертикально ориентированных структур. Чем более замкнуты, враждебны по отношению ко всему внешнему эти структуры, тем более они соответствуют историческому бытию. Всякое государство – не просто продукт истории, но и ее питательная среда, двигатель. Чем выше роль государства, отбирающего полномочия у общества и личности, тем больше истории. Чем больше экономической, политической, культурной неоднородности, тем больше истории. Соответственно, доисторическое и постисторическое бытие характеризуется противоположными тенденциями: вместо вертикальных структур – горизонтальные, вместо пирамидальных – сетевые, вместо неоднородности – амальгамоподобное общество, вместо границ – непрерывность.

Несколько слов о доистории. Нам не так много известно о том, как в действительности жили люди в палеолите, или неолите. Тут чаще опираются на опыт изучения современных нам «диких» обществ. Но, исходя из того, что известно, можно говорить о тенденциях, которые сближают доисторическое состояние с тем, которое уже мелькает на горизонте – постисторическим. Об этих признаках и пойдет речь.

Язык

Популярные споры на тему «на каком языке говорили наши предки», или «какой язык и народ древнее», абсурдны. Где нет истории, там нет и народов, а есть племена, общины, роды. Не было никакого «древнеславянского» или «древнеарийского» языка. Их можно искусственно смоделировать, но никогда никто на таких языках не говорил. Потому что языковая ситуация в бесписьменных обществах характеризовалась состоянием лингвистической непрерывности. Этот термин не слишком популярен, но я считаю его очень точным и плодотворным. Более того, идея непрерывности характеризует не только языковую ситуацию в архаических обществах.

Представим себе, что на некотором расстоянии друг от друга имеются селения А, В и С. Лексика жителей А на 90% совпадает с лексикой обитателей В, а лексика в С на 95% сходна с лексикой в В. Соответственно, язык обитателей А и С совпадает где-то на 80—85%. И так далее – по цепочке, ведь этих селений может быть не один десяток, а то и сотня. Конечно, нужно учитывать, что наличие природных преград, или просто физические расстояние между селениями уменьшают совпадение лексики. Кроме того, имелись и определенные культурно-исторические области, более-менее отграниченные и замкнутые, на основе которых со временем развились языковые семьи и группы, а позже – народы с отдельными языками. Довершило формирование языков появление письменности. Тут уж не до непрерывности: как написано, так и правильно. Вместе с письмом возникли языковое и духовное неравенство, культура «высокая» и «низкая», письменная и устная, элитарная и народная. И тут, понятное дело, либо ты знаешь культуру «верхов» – и делаешь карьеру, погружаясь в историческое бытие, либо прозябаешь в навозе со своей народностью. Новый виток – появление наций, когда элитарная культура начинает активно наполняться народной, а народные массы – активно вовлекаться в историческое бытие. Сегодняшнее состояние языка – это его непрерывное обогащение за счет других языков. Знание хотя бы одного иностранного – сегодня не просто признак «престижного потребления», а необходимость. Особенно для тех, чей родной язык не относится к слишком распространенным. Конечно, пока еще рано говорить о полном исчезновении национальных языков, их слиянии в некую общечеловеческую амальгаму, но имеющиеся сегодня тенденции приведут к этому. Подчеркну: если эти тенденции сохранятся, если не случится какого-то глобального поворота назад – к историческим, пирамидально-вертикальным структурам.

Экономика

Обычно, характеризуя хозяйство доисторического общества, его называют присваивающим. Человек просто брал из природы то, что мог взять – охотился, ловил рыбу, собирал плоды. Потом возникло более прогрессивное, производящее хозяйство. Человек научился ставить природные процессы под контроль: разводить скот, сеять растения, использовать ирригацию для полива, открыл металлы и т. п. Но в последние век-два человеческие технологии стали приобретать все более присваивающий характер. Мы все больше зависим от энергоресурсов, которые приводят в движение миллиарды механизмов, делающих жизнь комфортной и беззаботной. С одной стороны, в этом видится опасность, подобная той, что случилось с человечеством, когда вымерли мамонты – огромные туши мяса, добыча которых заметно упрощала жизнь (это ж не мышей ловить!). И это заставляет нас обращаться к так называемым неисчерпаемым источникам энергии – воде, ветру, солнцу. Использование этих источников энергии не только откладывает перспективу регресса на очень отдаленное время, но и стимулирует новый тип обживания пространства, очень напоминающий первобытный. Сегодня биение сердца человечества пока еще наиболее ощутимо в мегаполисах – этих гигантских людских муравейниках, характеризующих вершину пирамидально-исторической конструкции социума. Но развитие «зеленой энергетики» плюс интернетизация социальных взаимодействий делают мегаполис бессмысленной и несовременной формой сосуществования. Теперь уместно непрерывное и равномерное расселение по всей территории, т. к. территория = энергия. А общаться и работать можно через интернет. Эко-энергетика разрушает энергетические монополии, подрывая основы вертикальных, эксплуататорских экономических систем, одновременно снимая остроту проблемы загрязнения среды, связанную с сжиганием углеродов. Кроме того, вряд ли можно говорить о полноценном развитии человека, лишенного личного пространства, обитающего в условиях чрезвычайной скученности. Поэтому «исход» из мегаполисов будет предопределен не только экономикой, но и всем ходом развития общества, в котором поощряется свобода.

Отдельно нужно сказать и о торговле. Сетевой маркетинг в его интернет-ипостаси способен полностью ликвидировать традиционную систему магазинов, а значит и оптовую торговлю, вертикальные посреднические структуры, паразитирующие на системе свободного рыночного обмена. Сегодня уже не потребитель идет к продавцу, а наоборот. Более того, производитель и потребитель могут вовсе обойтись без посредника-продавца, если правильно использовать систему интернет-маркетинга. Вероятно, мы придем к ситуации, когда всякий пользователь сети сможет просто «выкладывать» все свои потребности и предложения и автоматически получать оптимальные ответные запросы. Параллельно исчезнет необходимость в такой паразитической сфере деятельности как рекламе, поскольку в своем выборе потребитель будет ориентироваться на общественное сетевое мнение, которое трудно фальсифицировать, т. к. подкупить всех невозможно. Главные проводники рекламы – масс-медиа —трансформируются в общественные проекты, которые в конечном итоге похоронят вертикальные бизнес-структуры, «накрывающие» миллионы людей. Уже сегодня каждый может иметь собственное медиа в виде аккаунта, или сообщества в социальных сетях.