О природе сакрального. К истокам духовного опыта - Григорий Луговский

Шаман является субъектом и объектом ритуальных актов и мифов, жрецом и жертвой, Творцом и тварью одновременно126. Он – первейший знаток традиции, первейший интеллигент, то есть созидатель и хранитель культуры, но и более природный, чем кто-либо другой, что выражается в легендах о колдунах-оборотнях, в самом шаманском костюме, подчеркивающем его полуприродность. В этом главное отличие первобытного мага от поздних священнослужителей. Только он способен осуществлять «двустороннюю коммуникацию: и от людей к духам, и от духов к людям»127, в то время как жрецы, оракулы, пророки способны либо взывать к инобытию, либо слышать его голос. В шамане соединен экстатик и одержимый, говорящий и слышащий. Всей своей деятельностью шаман манифестирует способность контактировать со всеми уровнями психики – как с архаическими, роднящими с животными предками пластами бессознательного128, так и со сверхсоциальным «Сверх-Я». Шаман выступает как бы посредником между прошлым и будущим, человеком как с дочеловеческими свойствами, так и с перспективными – сверхчеловеческими. Раздвоенность, «двоедушие» (одно из славянских названий колдуна – «двоедушник») шамана позволяет ему приносить себя в жертву, умирать в ритуале камлания, и возрождаться с новыми свойствами, обогащенным ответом инобытия, тогда как в позднем язычестве жертва и жрец были разъединены, сохраняя лишь символическую связь.

Сам облик и психика шамана указывают на его жертвенную сущность. Здесь та же раздвоенность между жизнью и смертью, амбивалентная печать сакральности. У некоторых африканцев будущий колдун проявлял себя в детстве так: «Если маленький мальчик вел себя необычным образом: мочился на своего товарища, пытался вступить в половое сношение с курицей, козой или собакой, а то и со своим приятелем, если он вырывал у кого-нибудь волосы из головы, значит, он ла-джок»129, Австралийцы считали, что «особые наклонности у будущего знахаря должны проявиться с раннего детства. Часто в знахари готовили мальчиков, которые играм с ровесниками предпочитали беседы со взрослыми, стремились как можно больше времени проводить в кругу старших мужчин, в обществе знахарей, были склонны к задумчивости, сосредоточенны и наблюдательны»130. «У теленгитов и тофаларов уродливое дерево являлось шаманом древесного люда… У южных тувинцев духи-хозяева уродливых или внешне отличающихся деревьев считались духами-помощниками шаманов»131. Корейские шаманы паксу были слепы от рождения; греческий чародей Тересий также «награжден» слепотой богиней Герой, а его магические способности – компенсация за уродство. Некоторые сакральные личности отличались трансвестизмом, как скифские энареи, а «известный ученый Р. Лоуи… видел основную причину трансвестизма в благоговейном отношении к людям с отклонениями от нормы. В первобытном обществе их считали связанными со сверхъестественными силами и стремились быть похожими на них»132 (таким образом, андрогинизм, как свойство неразделенности противоположностей, виделся еще одним символом сакрального). Сибирские народы определяли будущего шамана часто после рождения по особым признакам – родинке, «лишней кости», шелудивости, а ламаисты до сих пор находят очередного далай-ламу среди новорожденных по каким-то знакам на теле. Итак, сакральная личность предполагает избыток или недостаток, часто физическое уродство компенсируется в ней одаренностью особыми свойствами. Во всяком случае, первобытное общество видело в аномальной личности знак инобытия, который требовал расшифровки. Очевидно, сакральная деятельность, творчество шамана и была этой расшифровкой, подтверждавшей общий принцип, по которому все аномальное в природе воспринималось как подобие шамана (нганасаны, например, считали свои фетиши-койка предметами с шаманскими свойствами). Согласно теории С. Давиденкова, исследовавшего проблему шаманизма с точки зрения теоретической нейрофизиологии, шаманы являлись теми болезненными, психически неустойчивыми людьми, которые на этапах животной эволюции выжить не могли; в условиях же социальной жизни общество использовало опыт таких людей.

То, что некоторая биологическая (биохимическая) аномальность является признаком задатков творческой одаренности, указывает Б. Эфроимсон в книге «Загадка гениальности»133, а Ч. Ломброзо приводит множество примеров того, что гениальность и помешательство – две вещи совместимые и родственные. Если проанализировать биографии многих одаренных людей, то обнаружим, что очень часто в детстве и юности они были подвержены тем болезненным состояниям, что имеют многих признаки «шаманской болезни»134. Шамана, как и гения, отличает повышенная впечатлительность и, как следствие, потребность в глубоких эмоциональных переживаниях, что может расцениваться как более тесный контакт с потенциями бессознательного. Сравнение гения и шамана основывается не на типологическом сходстве, а на генетическом родстве, «в сущности понятие магической силы человека сходно с современным понятием способностей или таланта»135. Тот, кто становился шаманом в рамках традиции, сегодня становится творческой личностью, которая уже сама пробивает себе дорогу; «одаренный человек – это с биологической точки зрения отклонение от усредненной меры; и поскольку изречение Лаоцзы „Высокое стоит на глубоком“ является вечной истиной, то это отклонение направлено… одновременно и вверх, и вниз. Отсюда возникает определенное напряжение противоположностей, которые… наделяют личность темпераментом и интенсивностью»136.

Думаю, что в потере механизма отбора сакральных личностей заключена причина хаотизации истории и прогрессирующей десакрализации. Традиция, признавая шамана, ставила его себе на службу, он действовал и нарушал традицию в рамках традиции. В секуляризированном обществе творец, предоставленный сам себе, творит собственную традицию, личную философию, религию, предоставляя ее на суд общества, расшатывая его идейные устои.

Итак, гений – личность с достаточно хаотизированной психикой, с напряжением противоположных начал, «одаренность не только… компенсируется некоторой неполноценностью в другой области, но порою идет рука об руку даже с патологическим дефектом»137. Именно эта «внутренняя сакральность» делает одаренных людей более религиозными (по мнению П. Радина, А. Маслоу существуют люди с повышенным религиозным чувством, которые, собственно, и поддерживают религию на должном уровне, не давая ей скатиться к механизированным обрядам и магическим манипуляциям), «великие люди более суеверны, чем люди средние»138. Мистик, интеллигент – тот, кто обладает особым отношением к символам, имеет достаточный запас их толкований, что позволяет ему творить новые символы. Такой человек слишком индивидуален, что обусловлено его более широким видением действительности. Его язык не только богаче языка профанного человека, но и более индивидуалистичен – большее количество переживаний требует и большего числа понятий для их выражения. В этом смысле сакральная личность выступает еще и творцом языка.

Внутренний хаос гения обуславливает напряжение в познавательной деятельности. Внешний мир существует для человека в том виде и в той степени, в какой он представлен в мире внутреннем. Из этого можно заключить, что чем более знает человек, тем больше он чувствует; чем сильнее в нем представлен внешний мир, тем богаче и внутренний, тем сложнее картина мира, тем более она стремится превратиться в хаос, который требуется как-то упорядочить. Во многом знании многая скорбь именно потому, что многое знание не находит тех четких пограничных линий между нормой и ее нарушением, порядком и хаосом, что известны обыденному сознании, мифологическому по сути. Поэтому «те, кто знают» нуждаются в сакральном еще больше, чем «те, кто верят», ибо сакральное, внося в жизнь ритуально-мифологические ритмы, способствует обузданию хаоса.

Итак, сакральная личность – человек с врожденным или приобретенным (чаще на ранних этапах жизни) внутренним напряжением, хаосом, требующим упорядочивания, что достигается либо в познавательной деятельности, влекущей новую хаотизацию, скорбь и создание индивидуальной религии, либо в деятельности творческой – выплескивании хаоса (характерно, что гений всегда реализует архетип трикстера – нарушителя норм; он ничего не воспринимает на веру, а часто не принимает и саму действительность. В первом случае он исследователь, а во втором – пассионарный борец, пророк, революционер). В обоих случаях итог труда гения становится достоянием общества, которое видит в предложенном ему продукте сакральные потенции лишь тогда, если он достаточно сложен, полисемантичен, несет печать творческой неоднозначности, отражающей подлинное напряжение духовных сил. Философ и художник, занимаясь внешне различным делом, в действительности оба заняты преодолением хаоса, созиданием космоса, системной гармонии; как полагал О. Вейнингер, «титул гения следует приписать только великим художникам и великим философам»139. Различны лишь механизмы этого преодоления, но суть их одинаково мистична.