Внутренняя линия - Владимир Свержин

Орлинский вернулся в кабинет, внутренне продолжая ликовать и напевая про себя «Гром победы, раздавайся».

— Нуте — с, товарищ Зощенко. Чем я могу быть вам полезен?

Он не обратил внимания, как тихо закрылась дверь кабинета, и уж подавно не мог видеть, как его секретарь, вытащив из кармана вечное перо, начал писать ровным бисерным почерком: «Председателю ОГПУ, председателю Комиссии при Совете труда и обороны по борьбе со взяточничеством Ф.Э. Дзержинскому. Сообщаю, что сегодня к начальнику Уголовно — следственной комиссии Ленинграда тов. Б.Я. Орлинскому был доставлен некто, судя по документам Красного Креста — датский врач Нильс Кристенсен. Этот доктор был опознан бывшим сотрудником уголовного розыска М.М. Зощенко как его сослуживец по Мингрельскому гренадерскому полку. По распоряжению тов. Орлинского арестованный размещен в спецобъекте Особняк. На предложение сообщить о столь явном шпионском деле в местное управление ГПУ тов. Б.Я. Орлинский заявил, что самолично доложит куда следует. Однако же, по всему было видно, что давать этому делу законный ход тов. Орлинский не намерен, о чем я вам по своей партийной совести и докладываю. Число, подпись».

Секретарь пробежал глазами текст, приложил сверху лист промокательной бумаги и с удовлетворением обтер перо:

— Вот так — то будет вернее.

Штаб — ротмистр Комаровский выскочил из машины, даже не потрудившись захлопнуть дверцу. Издали ему померещилось, что фигура каменного льва неожиданно осветилась, словно целый сноп солнечных лучей остановил внимание на шкуре мраморного царя зверей. Евгений Александрович увидел, как подкашиваются колени у несгибаемого Згурского, и черная тень скользит мимо стены аптеки. Он успел подхватить обеспамятевшего генерала. Обмякшее тело было неимоверно тяжелым.

— Господину плохо? Нужна помощь? — Из — под арки у дверей аптеки, как будто поджидая случая, вынырнул прохожий.

— Помогите внести, — то ли попросил, то ли скомандовал Комаровский.

— Конечно, конечно!

…Улица Бейджина плыла перед глазами капитана Згурского. Он видел ее через прикрытые веки: нелепые скругленные крыши с загнутыми, точно поля модных дамских шляпок, краями сползали на него в клубах дыма и вырывавшегося из окон пламени.

Час назад, глядя на запертые ворота столицы Поднебесной империи, он, командир роты Сибирских стрелков, понимал, что сегодняшнему дню предстоит войти в боевую летопись русского оружия. И его имя будет внесено туда. Возможно, посмертно. Еще до рассвета его стрелки выдвинулись захватить плацдарм на подступах к китайской столице и, сбив штыками потерявшую бдительность заставу, оказались у самых ворот Бейджина. Переполошенные защитники города опешили, увидев русских так близко, но затем открыли ураганный огонь.

Вооружение повстанцев было намного хуже русского, но на их стороне были мощные стены, крепкие ворота и четверть версты расчищенной территории, по которой необходимо было в полный рост двигаться вперед. Территории, на которой из многозарядных арбалетов сотня воинов могла выпустить две тысячи стрел за пятнадцать секунд. И пусть это были легкие бамбуковые стрелы, не пробивавшие самый незамысловатый доспех, но ведь и гимнастерки Сибирских стрелков уступали броне. К тому же наконечники китайцы макали в яд, вызывавший мучительную боль во всем теле.

Понимая, что рота обречена, Згурский послал в штаб полка ординарца с сообщением о бедственном положении, но приказа отступить не было. Окопаться под градом стрел и пуль также не представлялось возможным. Оставалось лишь атаковать.

Развернув на прямую наводку оба приданных к роте трехдюймовых орудия, капитан Згурский скомандовал разнести ворота в щепы. Сделать это было куда тяжелее, чем сказать. Снаряды оставляли некрупные дыры в окованных железом дубовых створках и взрывались где — то по ту сторону крепостных стен. Щитки орудий оказались единственным укрытием на всем предвратном пространстве.

Солдаты скучились у пушек, пытаясь спрятаться от губительного бамбукового ливня. Матерясь сквозь зубы, они выцеливали засевших на стенах арбалетчиков, но на место убитых тут же становились другие. Заменить же убитых и раненых сибирцев было некем.

Бессильная ярость клокотала в душе капитана Згурского. Лучше всех он понимал, что еще две — три минуты такого боя — и рота его попросту растает в безумно храброй, но безнадежной попытке взять «на копье» цитадель Бейджина. Згурский чувствовал, как переполнявшая его обжигающая ярость собралась в огненный ком в центре живота…

— Огонь! — взревел он, командуя расчетом последнего, еще работающего орудия. И увидел, как падает с пронзенным горлом заряжающий, не успев дослать снаряд в казенник. — Огонь!

Дальнейшее потрясло и тех, кто оборонялся на стенах, и тех, кто шел на безнадежный приступ: будто меткий выстрел из главного калибра линкора ударил по украшенным драконами дубовым створкам. Это была ослепительная вспышка, грохот, от которого содрогнулись стены Вечного города и начали осыпаться крыши домов…

Згурский внезапно ощутил, что внутренний огонь больше не обжигает его, будто именно бушевавшая в нем запредельная энергия разрушила те самые чертовы ворота.

— Вперед! — скомандовал он, подхватывая с земли чью — то винтовку. — В штыки!

Это было чистым безумием. Несколько десятков израненных, чудом выживших сибирцев — ничтожная капля, которую многотысячный гарнизон столицы мог смахнуть, едва заметив, как пот со лба. Но, должно быть, почувствовав неладное, защитники в панике оставляли стены, с нелепой легкостью позволив атакующим ворваться в город.

Спустя примерно четверть часа ихетуани[15] отошли от шока, и бой на улицах закипел с новой силой. Но вслед за 7–й ротой 5–го полка Сибирских стрелков уже ворвалась спешившая на подмогу вся стрелковая бригада.

Згурский был на острие атаки. За очередным поворотом узкой улочки его ожидала баррикада, моментально огрызнувшаяся сотней пуль и стрел. Молодой капитан ощутил резкий болезненный удар в ногу, затем в грудь, и рухнул на землю без чувств…

Ужасный омерзительный запах достиг его сознания, выдергивая из оцепенения.

— Ну, слава богу, очнулись! — услышал генерал Згурский.

— Лун Ван, — прошептал Владимир Игнатьевич.

— Да нет же! Это я — Комаровский!

— Где я? — Генерал приподнялся на локте и попытался осмотреться.

— Все в порядке, вы в аптеке «У Белого льва». Спасибо господину — помог вас донести. Вам неожиданно стало плохо.

— Контузия догнала… Порт — Артур, — пробормотал Згурский. — Помогите мне встать.

— Ну что вы, Владимир Игнатьевич, лежите! Сейчас лекарства принесут. А кто такой этот Лун Ван? Вы его все зовете.

— Китаец один, доктор. Он меня спас после штурма Бейджина.

— Спас? Китаец?

— Да. — Нормальный цвет лица постепенно возвращался к генералу. — Двойное ранение — пулей и стрелой. Стрела отравленная — все тело горело. Был бы рядом пистолет — застрелился бы.

— Это же грех какой!

— Евгений Александрович, нам никогда не узнать о боли того, что знают о ней китайцы. Я думаю, Лун Ван был среди мятежников, а когда понял, что восстание обречено, решил спасти себя и семью, взяв на излечение русского офицера. Так это было или нет, от старого хитреца правды добиться не удалось, но впоследствии причин жаловаться на него мы не имели. Он — великий доктор и великий мастер воинских искусств. Мы с ним подружились. Он лечил все русское посольство на протяжении нескольких лет, во всяком случае, покуда я был там помощником военного агента. Кроме того, вместе со своими тремя сыновьями и дочерью обучал меня рукопашному бою… Сейчас бы он мне очень не помешал, — вздохнул Згурский. — Дело вот в чем. Я действительно видел черную даму, о которой вы давеча рассказывали.

— И что? — Штаб — ротмистр Комаровский с интересом придвинулся.

— Она несла всякую околесицу. Но вот что странно — старая карга упомянула реку крови, через которую я иду.

— Все мы идем через реки крови, Владимир Игнатьевич.

— Да, это верно. Но дело в том, что в гербе Згурских в серебряном поле червленый пояс — красная полоса, знаменующая реку крови, через которую мы, Згурские, идем к славе и победе. И потом, старуха что — то плела о молниях… Мол, ими предначертан наш путь. И вот какое совпадение: в год восшествия на престол царя Михаила Федоровича, молния, ударившая средь чистого неба в дуб, на котором собирались повесить моего предка — как можно догадаться, польского шляхтича, — спасла его от гибели. Да… Лун Ван, молния… Тут, видит бог, что — то есть. — Згурский сел на кушетке и стал торопливо застегивать ворот рубашки. — Простите, что — то я разболтался. Можно ли отыскать эту… черную даму?

— До сих пор это не удавалось никому.