Приключения Трупа - Валерий Пудов

От такого большого лиха и стыка трусиха иногда отдыхала: протекала череда от велика до мала.

Любя, запускала в себя из стакана и таракана, и мотыля, и настойчивого шмеля, и кольчатого шелкопряда, и цикаду-кобеля для припева, и весеннего жука, и червяка, и паука для плетения плевы, и махаона для вентиляции лона, а в прострации шало принимала на ура вдвоем с клопом комара-гнуса — для взаимного интимного покуса.

Но изныла и от мелкоты:

— Деревенщина! Им бы — в кусты, а не в женщину!

Приручила и две рыбы, но в голове мутило, пока, скребя без сачка и грузила, из себя ловила.

— Плавники, — заскулила, — шутники. А толку? От иголки — колко, а не сладко. У бабы не игла в цене! Дала бы вприсядку и волку. Да мне бы на потребу естеству теленка, жеребенка, медвежонка. Ну хотя бы дитя кабана. А живу — одна.

Наскучили шалунье дремучие игры, как обезьяне-плясунье тигры. Зверьё мелькнуло в неё светом в тумане, а столкнуло — пируэтом в болото, к нечистотам и дряни. И от живого зверинца потянуло к гостинцам другого рода и звания: к предметам без дыхания.

Ловко привернула для ровного любовного хода ножку стула, ложку, шишку, морковку, кочерыжку, сигару, стеклотару, дуло автомата, сопелку, стрелку реостата. Приторочила от скуки и прочие штуки. Теребила их, как родных, и твердила, как считалку:

— Было б мыло. И походило б на палку.

Но и от них получила не розы и грёзы аскезы, а занозы и порезы, и из-за колотого зачастила на смотрины под колоколом полога у мужчины-гинеколога.

Схватила штуки в руки и сложила за балку на свалку:

— Человечье, — рассудила, — калечит натуру духа — в ухо щебечут: «Потаскуха!» — а в итоге при встрече ноги на плечи и — за дело. Надоело! Нечеловечье увечит фактуру тела — не шутя и равнодушно, хотя и послушно. А в одиночку езду доведу до точки!

И объявила конец секса: ни мужиков, ни подруг, ни синяков, ни мыла. Остановка! Ни куличей, ни кекса — чем не голодовка?

И вдруг — мертвец, совсем ничей!

Обновка!

С Трупом маргаритка расцвела, как с мастером.

Словно скала, разрисованная фломастером.

Не приставал, как шакал. Потным животным крупом не приминал. Улиткой не вползал. Не кусал мухой. Не звал потаскухой. Не раздирал ничего ни шишкой, ни кочерыжкой. И ко всему, разглядела, околеванец — тихоня, соня, красавец!

Вела его холодный палец по своему телу свободно, куда хотела: вертела туда-сюда, от уха до пятки.

Играла в прятки — скрывала под одеялом недостатки:

— Прыщи, мертвуха, не ищи!

И не искал на коже ни прыщей, ни клещей, ни пятен — похоже, не нахал: осторожен, надежен, деликатен!

Ласкал не смело, но умело — сама, юла, радела.

Не робела — млела.

Была без ума, когда обняла: ото льда его тела вскипела — торжество без предела.

У океана звезде — везде ванна: и в волне, и на дне — вполне нирвана.

Но один предел цел был и гасил пыл.

Он в нее — не заходил.

Неприятно!

Не господин, не зверье, не махаон, не гадина — понятно. Ну ладно, отрадно, что щадил от бедствий: без ввода — ни ссадины, ни последствий, ни приплода. Но охота пуще заботы — сущая рвота без исхода.

Рыдала искренне. Терзала неистово трупное — изгрызала неуступное. Трепетала от накала и искала, как истину, пустяк: фистулу, стержень, стояк. Рыскала под одеялом, от вина и атак не свежим, как волна между скал по пути на стрежень.

А он — допускал. Не верещал: «Вон!» и «Отпусти!». Молчал — помогал найти.

Взвизгнула козой — брызнула слезой: капризная игрушка — под подушкой! От подручной овощной любви в одиночку в ночной сорочке — морковка. Завяла, в крови и слякоти — неловко! Но в морозилке, в корзинке, другая! Дрожащей рукой достала и, называя нежным, привязала веревкой к мякоти надлежащим стержнем.

И не стало предела. Встала, села, встала, села, встала, села. Потеряла пострела — пересела, Повертела — наверстала. Села, встала, села, встала, села, встала. Сто и сто и сто раз! Постонала и достала что хотела: нарастало, улетало, прилетало, зависало и — приспело. Экстаз!

Упала на Труп устало, словно душ ледяной принимала.

Запела неровно:

— Муж мой родной! Люб! Кровно!

Отпустила — загрустила:

— Как? Мой милый — ничей? Казенный? И отнять могут? Мрак! В дорогу!

И быстрей, быстрей — прикрыла кровать от зевак и — заспешила оформлять законный брак.

XVI. НЕУДАЧНЫЙ НОВОБРАЧНЫЙ

Клерки и юристы не облизали конфетку.

Нервно сказали разное:

— Нечисто.

— До первой проверки на просветку.

Лица вытирали от пота:

— Работа — грязная.

— Чтоб на вони жениться? Едва ли. В гроб, но не в койку. Даже в законе об этом — пусто.

Она же стойко напирала на идеалы:

— А чувства? Проверяла — задеты. Весна — не сон. И он — не соблазнитель: ему по плечу — семью.

— Плоти нелюдимых хотите? На скамью подсудимых?

— Не хочу. И ко всему не найдете статью.

Листали огромный брачный кодекс. Кивали на мрачный уголовный розыск. Кричали петухами, стучали кулаками, сучили каблуками. В содружестве вступили в спор о супружество и гнили:

— Вздор! Трупы — вещи, а не мужчины.

— Пустяк для причины. Мне лучше знать, глупый. И стать — в цене, и дерёт похлеще вас. Сущий класс!

— А как тогда насчет детей? Плодоносит?

— Не пёсик на пляжу! И не спросит, чей, когда рожу, доносив. Совсем не ревнив. И чем мертвец — не отец?

— А разложится кожица до скелета? И брось на авось?

— Погожу до конца лета. Сгниет — на развод. А, может, кость у мертвеца даже кожи глаже. Ласкать — не строгать. Не люди — судьи: кровать!

— Будешь сдирать шкуру и ублажать натуру? Держись, мамаша, отпета!

— За это не осудишь: наша, личная жизнь. Не лезь!

— Неприличная. Оставь спесь. Представь явь: с тебя любя сдерут на плечи грудь.

— Забудь и во сне, плут. Отвечу — покалечу. А мне он не возразит. У него — щит: ничего не заболит. Защищен и к врачу не побежит. И не внове мне любови ни с костью, ни с тростью: покрутила и мило впустила! Хочу — верчу, хочу — волочу без страха. Способы траха для особей в браке не описаны в законе: бесчисленны, как раки в затоне, сайгаки в загоне, кони в поле, собаки на воле и драки в зоне.

— Союз без препон опасен. Шлюз в разгильдяйство.

— Живем совместно и честно вдвоем ведем хозяйство, бережем капитал.

— А он? Обещание дал на брак? Пассия — но закон.

— Молчание — знак согласия.

— А подписать, однако?

— Не замать! Он — не писака, не критик: обречен на кровать — паралитик! Замолчали.

Стали мычать о своём.

Ждали: донимали не мытьём, так катаньем — рисовали на ватмане озорной мужской прибор с серпом наперерез.

И опять, как в начале, крючкотвор полез в закрома.

И снова листали и так, и сяк тома предписаний.

И вздыхали: ни слова — о работе плоти, ни слова — против таких бракосочетаний, о каких не слыхали и сами — с мертвецами.

Пошуршали усами, порассуждали о сраме и разгуле, покричали, постучали, в гаме устали, пораскидали мозгами, прошептали под часами о другом визите и — махнули руками:

— Бегом! Везите!

Простота ритуала напоминала, что высота идеала без винта поднимала и без болта держала, а у кота и без хвоста — до ушей запала на мышей из подвала.

В конторе суженная представляла жениха в кресле для больных («умница с горя в стрессе затих»), оберегала, как курица заслуженного петуха — от своих запасных, и без труда сказала «да» за двоих.

Кольцо на мизинец неуклюжего супруга юла надела умело и туго, а любимец на лицо был мил и не возразил.

Свадьба Трупа прошла не скупо, но скромно — надомно и экономно: молодых ждала не усадьба для пира, а от угла до угла квартира, и не плоды на попойке, а зады на койке — теста невеста не пекла, сала для стола не доставала, а на горячее подала промежности и телячьи нежности под одеялом.

Гостей — не звала: новостей — не желала.

Свидетелей брака — не заметили.

Однако в сведущих газетах написали о нем с огнем и удачным портретом новобрачных, беседующих в зале в положении стоя, — напускали тень на плетень и намекали: герои!

Продолжение — простое.

На следующий день мертвецы-молодцы разогнали лень и осознали свои права: заявки на размножение подавали едва умирали. Документы на укрупнение семьи повсеместно оформляли клиенты-невесты.

Не избежали и давки, и драки из-за справки, и скандала, но и торжествовали — немало.

А зеваки поздравляли — горячо:

— Браво, — кричали, — молодуха! Трах — не злодейство!

— И еще меньшинство отстояло право на естество и семейство!

— Тело без духа очленело! Ах, уело!

Брачная ночь — вино натощак: и игристо, как монисто, и невмочь, как мрачное убийство — для гуляк.

Но если супруга — мастерица, оно превратится в песни, кино и гостинцы для друга и любимца.