Приключения Трупа - Валерий Пудов

Но эти предложения встретили возражения:

— У нас дряни — что мидий в океане. А субсидий на цикл работ — кот насикал в компот. А ушлем сейчас гада — потом ничего не найдем на показ. Надо оставлять его тут, и подольше — дадут в пять раз больше.

— Ничтожества! Он нас спас, а от вас — грусть и спесь. Пусть весь размножится здесь. Притом спасем для населения закон сохранения.

— Негоже! Кости к калачу — не своя сыть. Запустим без грусти. Но поверьте, я тоже хочу жить после смерти и, может быть, в дым, а полечу с ним!

— Без очереди?

— Не на площади!

Спор стал остер. Известно повсеместно: от дам — гам, от дум — шум, от фраз — газ, а то и ни за что — в глаз, но зал объял и лязг, и шквал дрязг!

При этом и не заметили, как один подлец умело отжал вентили, всадил запал, и ракета улетела, а хлопотный мертвец — пропал. Когда же узрели — ошалели:

— Опытный образец без экипажа — на форсаже!

— Просмотрели! — пропели математики. — Романтики! При засыле упустили! Без цели — в щели и долы!

Скопом прильнули к телескопам, как к улью пчёлы.

Еще бы! Пробы — не рядовые: впервые на орбите — трупоноситель! Трепещите, живые!

Еле углядели светило за помарками в окуляре — яркая точка мельтешила в кошмаре: отрастила манерную ленту, очертила верную эвольвенту, изобразила самолетную бочку, болотную кочку, одёжную щетку, надежную клетку, подводную лодку, модную кушетку, быстроходную колодку, негодную табуретку, голодную селедку, свободную сетку, расплескалась, протекая, в море масла и вскоре — какая жалость! — сжалась и погасла.

— Не вернется запросто, — сдержал вал эмоций старший технолог запуска. — Но — ничего: материал у него веселее пляшет, а идеи про запас — наши.

— Накось-ка! — встрял биолог. — Конец другой у истории: нагой мертвец — у нас в лаборатории!

Пулей рванули в зал к соседу.

В самом деле: от форсажа уцелел и даже помолодел! Прямо из щели и в графике — дал победу космонавтике!

Парадокс? Или он подменен? Или пылью времен занесен в кокс пространства и пережжен для постоянства?

Фон — замутнён, но астрофизики не верили в призраки, да и на бокс конкурентов не позвали — сказали, что налетали на медали и ордена сполна, от неумеренных экспериментов не пострадали, а на свете — не без уродов.

С тем и дали взять совсем утерянного — без документов, но за печать на смете расходов.

Биологи — не графологи: служит им химия — не линия, но сдружены с оружием не хуже, чем космологи, хоть и не ракеты запускали к другим планетам, а получали стилеты из стали и с рассвета до рассвета плоть кромсали.

А бороздить ножом мясо — не гужом бродить по трассам, даже космическим, это — гаже физически: нить к звездам — безнавозна, а наточат клинки и всадят — щенки закровоточат и очень нагадят.

Не всяк может ради идей исполосовать собак рать и по тарелкам расфасовать. А что же сказать о разделке людей? Кожа — не шкура лемура — гладь! А рожа — вот-вот начнет мигать. А если тело с безлесья высот слетело? Как так освежевать — не понятно: а ну как оно — не бревно? Ну как ему — неприятно? Ну как загадочный анахорет — припадочный и врежет в промежность пыром?

И — привет: разлука с миром.

Вопрос — стар, как мат: от роз — аромат, от угроз — страх, а удар в пах — и кошмар, и грёз крах.

А славный воин — не щепка — щит: неладно скроен, да крепко сшит! Тут и умельцы с топорами сами убегут от остова пленного пришельца и нетленного святого!

Однако наука — не безрука, а слизь для шпака — работа, и нашлись всё же доброхоты: робко, но со сноровкой взяли на анализ у подопытной особы крохотные пробы кожи и утробы!

Вначале изучали ткани в чане для дряни.

Капали из пипетки на клетки и писали заметки.

Но в глазах замельтешило непонятными пятнами, в глотках запершило, а в мозгах, заорали, ощущали шило.

Признали, что в ошмётках — сила, что она рождена — к худу, и — обменяли посуду.

Упаковали детали рвани в стакане без щели.

Смотрели — с содроганием, дыханием — грели.

Но грани стекла от тепла запотели, и не узрели наблюдатели ни следа от неприятеля — ни итога проб.

И тогда положили кусок утиля под микроскоп.

И — испустили трели, как под ногтём — клоп:

— Не одинок старикашка, на нем букашки, много ног!

И запели убого эхом:

— Хранится — кусок, а разделиться — смог!

Сразу углядели разницу между неделимой частицей и бывшим, но остывшим человеком:

— Зримо разлагается на заразу под светом!

Удар кастетом по невеждам и авторитетам!

Стар дохляк, но притворяется нежным, чтобы плодить прыть и особу свою в семью вживить!

Овин для мужчин — показателен, но как быть испытателям? Как внедрить почин первооткрывателя?

Мертвого лечить — не черствого мягчить: букашки, видать, с секретом — промашки б не дать при этом!

Да и тяжкая у судьбы чересполосица — не хочется опростоволоситься. А коли власть над смрадом гнилых взять, надо не в гробы их класть, а на волю вынимать! И понимать, что воскресение покойного населения — достойный фронт работ для академии и оплот для державы!

Не избежать и премии! И славы!

— Программа — замечательна! — взвыли испытатели и прямо в лаборатории, у бадьи с утилем из зайчаток, не сняв перчаток, среди щеняток под блюдцами стремглав обсудили теорию эволюции.

Гениальные идеи заносили в протокол, лелея ореол отваги и не жалея копировальной бумаги:

— Пик живого — поголовные любовные сношения для размножения снова и снова. А дохляк — не мастак: сник, обмяк и не стояк ни так, ни сяк — лежак, а не рефлекс.

— На нем, как на почве, прочие растут. Днем и ночью тут — секс.

— Скотство заразного. Соитие паразитов. А развитие — воспроизводство разума, а не термитов.

— Сам потух и стих, но — не термит, а горит его дух в них, как металл в переплавке. А нам тотчас не говорит всего. Не умнее ли нас его козявки? Завещал идею рациональную — не анальную. Кто разгадал? Никто.

— Букашки с программой — рубашки без лица. Малявки-невесты без мамы и отца — тесто на дрожжах мертвеца. Зачах, а от него — спасительная нить эволюции. Надо не иронизировать, а стремительно расчленить сирого и проанализировать его взгляды и конституцию.

— Не надо. Разница — непреодолима. Кто одинок и ни с кем не знается, не размножается. Зато сам — вселенная, срок которой и мера не постижимы совсем, как у точки. Не бренная, там, химера из сора, а неделимый дух — одиночка в оболочке из мух. Не нам, скоротечным, братцы, с вечным тягаться!

— Но если он в плесени такой, то кой-какой полезный ген отрежем на обмен людям, а продадим — и урон возместим, и чуму болезни победим. Старый будет молодым, тухлый — свежим, пухлый — худым, поджарый…

— Поджарый — прежним: ему — не дадим!

Протокол явил истории и пыл, и раскол аудитории!

Потом в нем — фраза и обрыв — конец рассказа:

«Призыв к любви от визави мертвец услышал и ползком по сукну осторожно пролез наперерез к окну мимо хранимых в нише тел и исчез — возможно, улетел».

Момент — не светел, фрагмент — рудимент легенд и фермент книги. Никто не заметил интриги, зато позже для морали и от скуки повторяли:

— Похоже, одна кандидатка науки украдкой обвязала останки веревкой, ловко, помалу, из-за окна смотала на санки и умчала. Им научный рефлекс — докучный дым, а секс со святыми мощами — на вымя пламя!

Факты — без такта, но выходило, что для кого-то работа с вечным — по силам, а для кого-то — человечья встреча с милым!

XV. ЛЮБОВЬ И МОРКОВЬ

Привадить взгляды мужчины надо на пряди, кудри, наряды. Можно и осторожно припудрить морщины и плечи.

Для слуха интересней песни и речи в ухо.

Для кожи дороже ласки — от пляски до встряски.

Нюху аромат желанней, чем стихи — и старуху молодят крем и духи, а запах полей для азартных ноздрей жеманней импозантных, но затхлых кудрей.

Ну а кто на вкус сладок, как настой ягод в росе, на все сто — успех: и простой трус падок на тех.

Но какое искусство пленит мертвечину: мужчину без чувства, на вид изгоя, гранит на ощупь — святые и холостые мощи?

Расскажет и вековая хроника, что даже роковая любовь не будоражит кровь покойника.

И всё же, похоже, мастерицы окаянного распутства умело находят в природе бездыханного тела шестое чувство, какое не снится, как пять, живому: потакать безотказно половому соблазну.

Останки взыскуют, не чуя приманки!

И допускают, не лаская и не тоскуя всуе!

Но где у них тот орган, чуждый восторгам живых, что везет без напасти до высот страсти?

В езде нужно машину или круп, который скачет, как свора собачья, но суровый труп — не фартовый мужчина, а половой акт — не пищевой тракт и не почтовый, и везде так, а не иначе — по борозде и задача!