Неотразимая - Конни Брокуэй

Томас начал медленно поднимать руку с талии по спине к затылку. Фиа прикрыла глаза. Пальцы были немного грубоватые, с жесткой кожей, но на удивление теплые. Она запрокинула голову. Он почти ласкал ее своими прикосновениями, и она сосредоточилась на восхитительных ощущениях, которые они рождали в ней.

Вдруг его рука замерла и упала, и другая рука, лежавшая на талии, тоже отпустила ее.

– На вас ожерелье Амелии Бартон, – холодно и раздельно отчеканил он.

Разумеется, Томас недоволен. Амелия Бартон была прекраснейшей женщиной из всех, кого знала Фиа. Несомненно, она была прелестнейшей женщиной из всех, кого знал Томас. Возможно, Томас даже любил ее.

Фиа открыла глаза. Томас стоял рядом. Его глаза говорили гораздо больше, чем лицо Фиа. Они горели гневом.

– Неужели? – пожала плечами Фиа.

– Черт побери! Вам это прекрасно известно. Джеймс подарил его Амелии в день их свадьбы.

– Неужели? – повторила Фиа. Она хотела сказать ему, что все это лишь фасад, часть игры, часть того, что она замышляла. Но она не могла довериться Томасу. Томас ненавидел всех Мерриков. Он сделал все, чтобы расправиться с ее братом Эшем. Не следует думать, что к ней он будет добрее. Во всяком случае, пока он не давал повода надеяться на снисхождение.

– Он не должен был дарить вам это ожерелье, – продолжал Томас холодно. – Уже много поколений оно является семейной реликвией.

Фиа наклонилась, подняла накидку и набросила ее на плечи. Томас отступил. Внезапно Фиа стало холодно, она почувствовала, что промерзла до самых костей.

– Как мило со стороны Джеймса.

– Оставьте его в покое, Фиа.

– Я боюсь, уже немного поздно. Вы так не считаете?

– Он заслуживает лучшего.

– Лучшего? Чем что? – потребовала она, явно задетая. Его слова все-таки пробили брешь в ее самообладании. Еще минуту назад Томас касался ее, почти лаская. Сейчас его взгляд был полон ненависти, он полагал, что она присвоила себе ожерелье умершей женщины. – Чем я? Лучшего, чем я? – не сдавалась Фиа. – Джеймс вполне может решить сам, чего он заслуживает, а чего – нет.

– Послушайте меня, Фиа. Я знаю, что вы пытались вовлечь Джеймса в какие-то интриги. Я этого не допущу. Слышите? Джеймс Бартон порядочный и честный человек, и я не позволю вам втянуть его во что-либо грязное.

На мгновение в глазах Фиа вспыхнул огонь, обнажая гнев и боль. Что ж, если Томас слышал об этом, значит, слышали и другие.

Томас прочел триумф на лице Фиа, но принял его за злорадство. Он заставил себя забыть то, что на мгновение отвлекло его. Пожалуй, он испытал жажду обладания, назовем это так за неимением лучшего слова.

На какой-то миг он поверил в химеру, поверил, что у представительницы семейства Меррик есть сердце. Ему показалось, он увидел сожаление в глазах Фиа, когда она наблюдала, как скрывается вдали коляска Бартона. Тогда он подумал, что она намеренно сделала больно Пипу, чтобы отдалить его от себя и тем самым уберечь от еще большей боли. И как объяснить, что у него учащенно забилось сердце и его охватила волна нежности, когда он коснулся ее? Боже, храни его! Но это действительно была нежность. Нежность по отношению к Фиа.

Он не верил, что может быть таким идиотом. Представитель семейства Меррик с сердцем? Нет, он не верил, что у кого-либо из них есть хотя бы душа. Когда это он успел стать таким романтичным идиотом, вместо того чтобы оставаться реалистом, каким его сделала жизнь? Ему очень хотелось наказать Фиа за то, что она так красива, так лжива и безжалостна, за то, с какой легкостью изображает любые чувства.

– Я предупреждаю вас, Фиа.

– Ваши слова похожи на угрозы, Томас.

– Нет, это обещание.

Она рассмеялась, и смех ее звучал как серебряный колокольчик. Но, Боже, храни его! Этот смех звучал и так, словно ей было страшно больно, словно ее сердце разрывалось от страданий. И вопреки рассудку, вопреки всему, что знал, Томас с трудом сдержался от острого желания прикоснуться к ней.

Фиа быстро отвернулась и пошла прочь. Одна, без сопровождения. Томас выждал какое-то мгновение и на достаточном расстоянии пошел следом за ней. Так он шел, пока она не достигла улицы, где наняла экипаж и отправилась домой.

Глава 8

– Ты выглядишь просто ужасно, – отметила Гунна.

– Это все твое воображение, – отозвалась Фиа. Иголка в ее пальцах летала вверх-вниз посреди маленьких пялец, которые она держала в левой руке. Как она недавно обнаружила, вышивание очень хорошо успокаивает. В дальнем углу комнаты Кей просматривал свои учебные пособия. Его неожиданный приезд вчера оказался не совсем ко времени. Фиа пришлось отменить намеченные на вечер визиты, поскольку она не рискнула оставить Кея одного в городском доме. Слава Богу, что академия миссис Литлтон для юных леди, в которой сейчас воспитывалась Кора, не отпускает своих подопечных, как это делается, например, в Оксфорде.

– Отчего у тебя глаза красные, а голос какой-то хриплый? Это тоже мое воображение или свет у нас такой? – спросила Гунна, прерывая мысли Фиа.

– Нет, правда, Гунна, я чувствую себя прекрасно. – Но в действительности чувствовала она себя отвратительно. Бесконечно длинные ночи, когда ей приходилось изображать почти что даму легкого поведения, бесследно не прошли. Слишком часто она ощущала по утрам легкое головокружение, а каждый день начинался с чувства непроходящей усталости.

Ее вчерашняя стычка с Томасом ничуть не улучшила положения. С этой самой встречи она чувствовала раздражение, ее все время тянуло поплакать. Она, Фиа Меррик, всегда гордившаяся своим самообладанием и выдержкой, сейчас была на грани срыва. Она уже не могла точно сказать, как долго еще сможет справляться со своими чувствами. Бесполезно признаваться в этом Гунне. Старуха начнет брюзжать, а ведь брюзжанием делу не поможешь.

– Жить так, как живешь ты, никуда не годится, – не унималась Гунна. – День превращаешь в ночь, ночь – в день. – Фиа посмотрела на Гунну и предупредительно глазами указала на Кея. Кей не знал, какова репутация Фиа в обществе, и она хотела, чтобы он как можно дольше оставался в неведении. – Эти бесконечные попойки, прогулки верхом...

Фиа смотрела на старуху со смесью досады и привязанности. Ясно, Гунна решила не обращать внимания на ее молчаливую просьбу.

– Однако же сейчас день, а я дома, – возразила Фиа с наигранной веселостью. – Как видишь, я не сплю. В своем собственном доме сижу вышиваю, а ты мной все равно недовольна.

– Не надо говорить со мной таким тоном, леди Фиа, – проворчала Гунна. – Все, что я говорю, это для твоего блага...

– Я ценю, – перебила ее Фиа, еще раз посмотрев в сторону Кея.

– Неужели мы не можем бросить все, уехать назад в Брамбл-Хаус и жить как раньше? – в сотый раз спросила горбунья. Фиа никогда не рассказывала Гунне о состоянии семейных дел и о договоре, который она заключила с Карром. Пока отец хочет, чтобы она оставалась в Лондоне, ей придется оставаться здесь. И когда он скажет, она выйдет замуж за того, на кого он укажет. Она согласилась с этим условием. Если же она не подчинится, то навсегда потеряет Брамбл-Хаус, а этого она бы не вынесла. Но Карру об этом неизвестно. Он уверен, что она подчиняется ему исключительно из страха перед ним и перед бедностью.