Ватажники атамана Галани - Владислав Хапров

Перед тем как сесть за стол, Бахметьев велел слугам идти на пристань и раздобыть лодку. Привести её в место, называемое Затон в нескольких верстах от города, и дожидаться там нас.

— Никто не должен знать, куда мы едем, — сказал он мне. — Я никому не доверяю. Возьмём борзых и охотничьи ружья, пусть думают, что я решил позабавить столичного гостя охотой.

В полдень мы в сопровождении своры собак выехали из города через Московские ворота и поскакали в сторону Соколовой горы. Сделали изрядный крюк и оказались на берегу Волги напротив большого острова. Здесь нас уже дожидалась лодка о двух вёслах с мачтой, на которой можно было установить прямоугольный парус при попутном ветре. Коней оставили на попечение слуг воеводы, приказав им дожидаться нашего возвращения, а сами сели в лодку и поплыли вверх по течению.

Плыли мы долго. Ветер был противный, лодка двигалась с трудом, вёсла натёрли болезненные мозоли. Саратов почти скрылся из вида. Наконец мы приблизились к полосе камышей и вошли в широкую заводь, которая извивалась между многочисленными островами. Почти на каждом горели костры рыбачьих артелей. Наша лодка направилась к одному из них. Там, среди деревьев, виднелась землянка и несколько шалашей. Большая романовка была вытащена на песок и перевёрнута вверх брюхом. Рядом с ней сушились сети. Под парусиновым навесом, натянутым между деревьями пятеро мужиков и миниатюрная курносая девушка потрошили и чистили стерлядь, а затем складывали её в бочки с рассолом.

Завидев лодку, они прекратили работу, в их руках от куда не возьмись, появились топоры и рогатины. Рыбаки явно были настороже. Слишком уж много шлялось по Волге бродяжьего люда, не гнушающегося татьбой и убийствами.

— Кто из них Матвей Ласточкин? — спросил я у воеводы.

— Тот, что справа.

— Не может быть, — я удивлённо уставился на тщедушного, сильно хромавшего мужичка.

— Почему?

— После того, что я слышал об этом человеке от вас и Аникея Петровича, то воображал себе могучего богатыря, способного схватить за шкирку двух человек и столкнуть их лбами так, чтобы те отдали богу душу. А он скорее похож на измождённого трудами крестьянина. Я совершенно не представляю, как он мог справиться с восемью вооружёнными до зубов злодеями.

— Вот-вот, и я о том же. Тут точно не обошлось без бесовщины. Он как пить дать с нечистой силой водиться. Вы про волчьи черепа на цепи слышали?

— Да.

— Сейчас их увидите. Брр. Дрожь по коже.

Когда мы приблизились Бахметьев бросил весло, поднялся в полный рост и закричал, чтобы рыбаки убрали оружие, так как в гости к ним пожаловали не воровские казаки, а сам саратовский воевода.

Артельщики помогли вытащить лодку и низко склонились перед Бахметьевым.

Матвей Ласточкин выступил вперёд.

— Вижу у тебя воевода ко мне серьёзный разговор будет, — сказал он.

Бахметьев кивнул головой.

— Раз так идём в землянку. Иринка нам чаю сделает.

Мы спустились в полутёмную землянку, одну из стен которой украшала толстая цепь, на которой с помощью железной проволоки были прикручены жуткие, оскалившиеся огромными зубами волчьи черепа.

— Чем же я так провинился, что по мою душу из самой столицы пожаловали? — поинтересовался Матвей Ласточкин, кивнув в мою сторону.

— Откуда ты узнал, что Артемий Сергеевич прибыл из Питербурха? — удивился воевода.

Матвейка Душегуб усмехнулся в рыжую бороду.

— Всё просто. Вы приплыли ко мне вдвоём, без гребцов и солдат, значит дело тайное, опасное, и ты не кому из своих людей в нём не доверяешь. Вьюнош явно не здешний, руки не мозолистые, спина сутулая, значит бумажный червь…

«Сам лучше что ли, душегуб окаянный», — мысленно обиделся я на бумажного червя.

— А потому с каким почтением ты воевода к нему относишься можно сделать вывод — вьюнош прибыл из столичных учреждений по важному государеву делу.

Выслушав всё это, я подумал, что ещё никогда не встречал столь быстрого умом и проницательного человека. Аникей Петрович был прав — если кто и может помочь мне в исполнении моей службы, так это он.

Тут в землянку проскользнула давешняя девушка с дышащим жаром чайником в руках. Быстро поставила на стол расписные татарские чашечки, налила в них чаю, положила рядом кусочки сахара, нарезала ломтями половинку пирога и, не сказав ни слова, упорхнула, сверкая босыми ногами.

Подождав пока сколоченная из почерневших от времени досок дверь закроется, Матвейка Душегуб произнёс:

— Ну что ж, говорите, какое такое страшное дело привело вас обоих ко мне на остров.

Воевода выразительно посмотрел на меня, мол, ваша очередь трепаться сударь.

— Меня прислал Антон Мануилович Девиер с поручением изловить воровского атамана Галактиона Григорьева… — начал я, но тут же вынужден был прервать рассказ, так как Матвей Ласточкин поперхнулся чаем и сильно закашлялся.

— Непростое это дело Галаньку ловить, — сказал он, прочистив горло. — У него большая ватага, не каждое войско справиться, в городе соглядатае, не гнушающиеся самыми гнусными убийствами, коль на то будет нужда. Чуть против атамана кто удумает, долго на этом свете не задержится. Многие купцы имеют с Галаней тайные дела и наживают немалые барыши, на скупке награбленных воровскими казаками товаров. Эти тоже кого угодно удавят, чтобы мошна не худела.

«Ох», — подумалось мне: «За какие грехи послал мне господь такое испытание. Хоть бы живым ноги унести».

А вслух произнёс:

— Потому и беспокою вас Матвей Иванович. Прошу о помощи, так как одному мне такого супротивника ни в жизнь не одолеть.

— С чего это я должен ради тебя рисковать своим животом? — прямо, без обидняков заявил мне Матвей Ласточкин. — Я нынче вольный, из крепости меня князь отпустил, на службе ни у кого не состою. Да и с Галаней мне ссориться нет никакого резону.

— Аникей Петрович Плотников-Загорский просит оказать содействие, — я извлёк из кармана кафтана письмо и отдал промышленнику.

Тот развернул бумагу, пригляделся, пробурчал про себя:

— Вот свалилась беда на мою старую голову, — и принялся читать.

Грамоту он видно знал не больно хорошо, поэтому медленно водил пальцем по буквам. Закончив сказал:

— Ладно Артемий, раз так, помогу тебе со службой. Когда-то Аникей Петрович мог проехать мимо, позволить лихоимцам утопить меня, как слепого кутёнка, и моя семья, оставшись без кормильца, пошла бы по миру. Однако ж не проехал, пожалел незнакомого человека. Таких людей как Аникей Петрович один на тыщу, а то и меньше. А долг — он завсегда платежом красен.

У меня отлегло от сердца. Теперь может и получиться справить службу и не лечь костями в сыру землю. Мои чувства явственно отразились на лице, и Матвей Ласточкин обрубил: