Ватажники атамана Галани - Владислав Хапров

— Судя по тому, что вы приехали инкогнито, у вас имеется какой то хитроумный план, — полюбопытствовал воевода.

Конечно же никакого плана у меня не было. Я целиком и полностью надеялся на помощь Матвея Ласточкина. Поэтому ответил:

— Пока я не решил, как буду действовать. Сначала хочу посоветоваться с одним человеком. Мне рассказал о нём Аникей Петрович Плотников-Загорский. Вы знаете Матвея Ласточкина?

— Конечно. У него на откупе монастырские рыбные угодья в нескольких верстах вверх по течению. На вид тихий и безобидный мужичок. Но только на вид. Это страшный человек.

— Почему вы так думаете?

— Случилось год назад одно происшествие. Матвей возвращался из Царицына. Плавал туда по торговым делам. Недалеко от Саратова на него напали воровские казаки. Не здешние, пришлые с Дона. Здешние его не трогают. Их было восемь человек на косной лодке, вооружённых до зубов. Романовка у Матвея быстроходная, на вёслах четверо наёмных гребцов. Он им кричит, гребите живее, а я парус поставлю, ветер попутный, им нас не догнать. И впрямь начали отрываться. Разбойники это увидели, и давай палить. Несколько пуль ударились о борт лодки. Гребцы наложили в штаны и говорят Матвею, ты уж извини, мы больше грести не будем, отдадимся лучше на милость злодеев, авось не убьют.

Тогда Матвей велел своей дочери Иринке вплавь добраться до берега и бежать в Саратов за помощью. Время было позднее, темнело, поэтому девушку не заметили. Она посреди ночи ворвалась ко мне, вся мокрая и замёрзшая.

Я тут же послал солдат на выручку. Воровские казаки отвезли Матвея и его гребцов в развалины татарского города, Укека. Это вёрст тридцать от сюда. Там их и нашли. Матвея, преспокойно сидящего на берегу и стирающего кровь с лезвия ножа, рядом перепуганных гребцов, связанных по рукам и ногам, а разбойников мёртвыми. Он убил их всех! Представляете!

Вот и скажите на милость, Артемий Сергеевич, как Матвей, один да ещё увечный, разделался с восьмерыми здоровенными детинами?

Я только пожал плечами, дав себе зарок обязательно спросить об этом.

— То-то, — сделав указующий жест перстом, сказал воевода. — Тут попахивает бесовщиной.

Челобитчики за закрытой дверью начали волноваться, и воевода, выйдя к ним, объявил, что приёма сегодня больше не будет, и выставил всех из присутствия.

Однако не успели просители уйти, как прибежал гарнизонный поручик и доложил, что с левого берега приплыл калмык с известием о прибытии из дикого поля хана Аюки, который желает говорить с воеводой.

Бахметьев нахмурился и пробурчал:

— Чего это он сам явился? Обычно меня к себе в улус требует. Едемте со мной Артемий Сергеевич. Вас уже приметили. Пойдут пересуды. Пусть думают, что вы прибыли от имени государя договариваться со степняками. К тому же Аюка может помочь нам разделаться с Галаней.

Я охотно согласился. Уж больно любопытно было взглянуть на калмыцкого хана.

— Только сначала вам надобно переодеться в приличное платье, — сказал воевода Бахметьев.

Послали в лавку. Лохмотья, в которые я был одет, отправились в печку. Вместо них я получил новый кафтан, панталоны, чулки и пару отличных башмаков.

На пристанях нас ждала косная лодка, на вёслах которой сидел пожилой солдат. Он перевёз нас на левый берег. Здесь находился калмыцкий рынок, где кочевники торговали скотом и войлоком.

В стороне от множества юрт разбросанных в беспорядке по берегу, расположился табор, посреди которого стояла юрта, выделявшаяся среди остальных размерами и богатством отделки. Она явно была только что разложена; рядом ещё стояли двухколёсные повозки запряжённые вельблудами и наполненные всякими пожитками. Перед ней на карачках сидели буддистские ламы с бритыми головами и толпились свирепого вида воины в разноцветных халатах, вооружённые саблями и затейливо изогнутыми луками. Увидев воеводу, они расступились и пропустили нас в юрту.

Хан Аюка возлежал среди бухарских ковров и развешанного на стенах дорогого оружия. Он был одет в шёлковый расшитый золотом халат. Мохнатая шапка покоилась рядом, обнажив высокий лоб и седую шевелюру.

— Садись, воевода, — сказал Аюка по-русски почти что чисто; слова не коверкал и падежей не путал. — Чай пить будем.

Бахметьев уселся на подушки. Я рядом.

— Кто это с тобой? — спросил хан, указав на меня.

— Большой человек из самого Питербурха, — ответил воевода.

Аюка оценивающе взглянул на меня и произнёс с обидным сомнением в голосе:

— Молод он ещё для большого человека.

Юная девушка, одна из рабынь хана, поставила перед нами полый чурбан, носивший название домб и разлила деревянной ложкой по чашкам крепкий горячий чай. Я взял чашку, устроился поудобнее и стал наблюдать, как вершиться полития дикого поля.

Аюка сразу к делу переходить не стал, сначала осведомился о здоровье воеводы, его жены и дочерей, затем долго рассуждал о лошадях, показал нам тонкую кольчугу, приобретённую им у дамасских купцов за сто голов скота, и утверждал, что её не пробивает даже пуля из фузеи. Только после этого заговорил о том, зачем проделал длинный путь из степи.

— Я стал стар. Мой сын Чапдержап больше не хочет слушать меня. Он горяч, любит войну. Кабардинцы подбили его идти на кубанцев и их союзника, воровского атамана Игошку Некрасова. Сошлись они на реке Берекете. Была большая битва. С обеих сторон полегло, наверное, человек сто. Кубанцев разбили, Игошку Некрасова взяли в плен, но потом отпустили за выкуп.

Чапдержап в бою был ранен. Он умирает. Тяжело умирает, медленно. А внучата мои Дундук Омбо и Дундук Датли точат зубы на старшего брата Досанга. Тот не отпускает их от себя. Велит их улусам кочевать при нём. Как только Чапдержап умрёт, начнётся война.

Воевода грозно сдвинул брови и сказал Аюке:

— Негоже так. Его величество будет гневаться, коли не удержишь внучат от кровопролития.

— Я бы и рад удержать. Но как. Они глупы и своенравны. Однако улусы у них многолюдные. Царь Петр велел тебе охранять меня от моих недругов. Однако теперь твоих войск нет при мне…

Бахметьев взмахнул руками и разразился негодующими словами:

— Тебя не поймёшь Аюка. Когда мои войска находились при твоём улусе, ты был недоволен и даже жаловался государю на моё самоуправство. Теперь же ты обвиняешь меня, что я увёл их по твоей собственной просьбе. Ты уж реши чего желаешь.

Хан, чего желал, знал хорошо, и незамедлительно высказал:

— Хочу, чтобы ты со своими солдатами в степь шёл. Мои внучата увидят, испугаются. Подумают, что если русское войско со мной, значит царь Пётр меня жалует и не посмеют своевольничать. Будут делать, что я скажу.