Это было в Калаче - Иосиф Гуммер

Полковник взглянул на небо. Вверху ползли иссиня-черные клубящиеся тучи. Шквальный ветер прижал к земле траву. Быстро наступившую темноту прорезали зигзаги ослепительных молний. Оглушительный треск грома перекрыл орудийные выстрелы. Хлынул проливной дождь. За его пеленой скрылась степь, откуда вели огонь танки.

— Двигаемся дальше, на восток, — решил комбриг. — Танки теперь за нами не угонятся. Свои автомашины — взорвать. Все равно по такой грязи на них далеко не уедешь.

На высоте остались три семидесятишестимиллиметровые орудия. Они продолжали стрелять туда, за частую сетку дождя.

— Как кончатся снаряды, взорвите пушки и догоняйте нас, — скомандовал полковник артиллеристам.

Подводы и пешие бойцы снова двинулись по раскисшей степи к Волге.

Дождь шел весь вечер и всю ночь. Теперь это был уже не ливень, а густой, надолго зарядивший первый осенний дождь, который так радует мирного хлебороба: земля к зиме влагу набирает. Бойцы чертыхались: ноги расползались в вязкой грязи, на сапоги налипали пудовые пласты глины. Чертыхались и в то же время понимали, что в такую непогодь только и прорываться через фронт.

Комбриг связался по рации со штабом армии.

Оттуда приказали двигаться к городу по Дубовой балке. А поскольку до рассвета времени оставалось немного, командование двинуло навстречу бригаде стрелковую дивизию.

Через час впереди, в кромешной темноте, загремели выстрелы. Растянувшись плотной цепью, чтобы не терять друг друга из виду, окруженцы без выстрелов двинулись навстречу тем, кто пробивался к ним на помощь.

К утру стрелковая дивизия, шедшая от города, и окруженцы под командованием полковника Ильинова соединились. На следующий день наспех пополненная людьми бригада уже заняла оборону у Садового.

ГОРЕ НАРОДНОЕ

Калач притих.

Притих? Нет, не то слово. Калач словно вымер. Раньше этот придонский хутор славился своим гостеприимством, теплым радушием. Жители его гордились тем, что их хутор назывался Калач. Они уверяли, что это название пошло от необычайно вкусных хлебов — калачей, которые когда-то выпекали здесь и слава о которых шла по всему Дону. Так это или нет, но бесспорно, что базары и ярмарки, проводившиеся в Калаче, собирали людей не только из окрестных сел и близлежащих районов, но даже из многих волжских и донских городов. Чего только не было на этих ярмарках! И отменные колхозные арбузы, и лучшие сорта степных хлебов, и виноград, выращенный на придонских склонах, и рыба, и гуси, и утки… Хозяева готовились к этим дням, как к большим праздникам. Из сундуков доставались лучшие наряды. Девчата разучивали новые частушки, танцоры не жалели свою обувь. А старые казаки, собравшись в кружок, поглядывали на молодежь, степенно обменивались замечаниями, со знанием дел оценивали песни и пляски… И вдруг кто-нибудь из стариков не выдерживал. Поправив чирики и пригладив волосы, выходил седобородый казак в круг и, лихо топнув, пускался в пляс, приговаривая:

Я старость не хочу,В ногах ее столочу,В ногах ее столочу,На улицу выкину.

Веселые, озорные песни сменялись грустными, задумчивыми. Пели про Дон, про его славу и доброту:

Ой да ты, кормилец, тихий, славный         Дон, Дон-Иванович,Ты, бывало, все бежал,         все быстер              бежал…

Да, Калач любил гостей. Но только званых. А с приходом фашистов хутор словно вымер. Все, кто мог, ушли. Кому не удалось уйти, старались не появляться на улицах. Наглухо закрылись ставни, спрятав яркие веселые окошки-глазницы, опустели улицы… Большое горе захлестнуло Калач.

Захватчики выбросили на улицу все имущество школы. В этом здании они устроили казарму. Они сожгли районную библиотеку. Фашисты закрыли кинотеатр, баню… Многочисленные приказы запрещали жителям выходить после определенного часа на улицу, собираться вместе…

Нельзя… нельзя…

По пустынным улицам редко прошмыгнет старуха, проковыляет старик. Гулко разносится в тишине топот тяжелых солдатских сапог. И из каждого окна, из каждого дома ненавидящие глаза провожают фашистов.

Но ребятишки не хотели сидеть взаперти. То один, то другой промчится по улице. Смотришь, где-нибудь раздобудет кусок хлеба, немного соли… А Павлик Золотарев, из хутора Глубокого, решил даже выйти в поле и собрать оставшиеся зерна. Не думал пятнадцатилетний мальчик, что совершает «преступление». Не успел Павлик собрать несколько колосков, как загремел выстрел, и паренек упал с простреленной головой.

Фашисты неистовствовали. Они убили 50-летнего колхозника Фарапонова, замучили до смерти 17-летнюю девушку Галю. Из окрестных сел и хуторов выгнали жителей. Гитлеровцы убивали, вешали, пытали…

В первые дни Ваня никуда не выходил из дому. Каждое утро мать умоляла:

— Не ходи, сынок. Неровен час, попадешься на глаза какому-нибудь извергу.

Она извелась за эти дни — старенькая мать. Она думала о старшем сыне, сражавшемся где-то на фронте, боялась за младшего, который был слишком задумчив и не похож на себя в эти дни. Ваня жалел мать и честно старался не выходить из дому. Да и идти было некуда. Давно не появлялся Пашка Кошелев, ничего не было слышно о Мишке Шестеренко и других. Впрочем, много ли услышишь, сидя дома?

А где сейчас Валя? Как там у них? Уехала она или осталась с больным отцом в городе? Ходят слухи, что немцы сильно бомбят город. Может быть…

Иван отгонял мрачные мысли и снова думал: «Нет, так дальше нельзя. Надо что-то делать».

И Ваня решил собрать своих товарищей.

Яркое солнце залило улицы. По-осеннему прохладная река лениво ласкала песчаную отмель. Густые раскидистые кусты низко склонились к Дону. Все было таким привычным и знакомым, таким родным, что и думать не хотелось о фашистах, о войне. Иван опомнился только тогда, когда из-за угла показались зеленые мундиры. Он хотел свернуть во двор, но услышал окрик:

— Сюда!

День сразу потускнел. А тут еще неизвестно откуда набежала низкая туча, закрыла солнце. Неожиданно, как это бывает в степных краях, подул резкий ветер. Заволновался Дон, зашумели прибрежные кусты, померкла зелень крутого правого берега…

— Иди сюда!

Парень неуверенно двинулся к солдатам.

Безбожно коверкая русские слова, один из солдат спросил, чей он, откуда.

— Здешний, — угрюмо ответил Иван.

Солдаты о чем-то заговорили. Иван украдкой посмотрел по сторонам. Бежать было некуда: впереди — центральная площадь, сбоку — ларьки рынка. Не успеешь добежать.

Один из солдат вцепился Ивану в плечо и поволок его за собой. Быстро пересек площадь, подошел к зданию школы и, ткнув пальцем в приклеенную к стене газету, приказал:

— Читай.

Иван уже видел эту газету — небольшой листок на русском языке, издаваемый фашистами на оккупированной территории. Этот листок взахлеб расхваливал «новую» жизнь. Жители Калача брезговали использовать этот листок для своих самых крайних нужд.

— Не буду читать, — со злостью ответил Иван. — Не хочу.

Солдат приставил палец к его лбу и щелкнул языком. Жест был понятным: расстреляем.

— Все равно не буду.

Фашист вдруг захохотал:

— О, рус, храбрый. Ну, марш!

Он отвесил Ивану здоровый подзатыльник и как ни в чем не бывало пошел дальше. Цыганков с ненавистью смотрел ему вслед.

Километрах в трех от Калача, недалеко от Дона, рос густой, высокий кустарник. Старики говорили, что когда-то здесь были непроходимые леса. Наверно, давно это было. Когда порубили эти леса, раздольно пошел в рост кустарник. Он разросся так широко и обильно, так беспорядочно, что почти невозможно было пройти через него. Только ребятишки отваживались на такое. Когда-то Иван и его друзья вдоль и поперек излазили эти кустарники. Здесь были у них свои потайные ходы, укромные места и даже землянка, которую они сами вырыли. Здесь играли они в прятки, а чаше всего — в «красных» и «белых».

Вот сюда и направился Иван после встречи с солдатами.

Он пробрался в самую середину зарослей, вышел на небольшую полянку, скрытую от посторонних глаз. И сразу же припомнились давние события, когда-то происходившие в этом кустарнике.

…Ватага ребят мчится сквозь кусты. Трещат сучья, рвутся рубашки. «Беляки» ловят «красного» разведчика. А «разведчику» надо обязательно уйти от погони: у него есть важные «сведения».

— Стой, стой! Все равно поймаем!

Он уверен, что уйдет от погони. Впереди есть лазейка, которой никто, кроме него, не знает. Надо только незаметно в нее шмыгнуть. Еще несколько метров, и его никто не сумеет поймать. И вдруг нога цепляется за ветку, Иван со всего размаха падает на землю, и резкая боль вышибает из глаз слезы. Он сидит в траве, не в силах повернуть ногу. А ребята уже окружили.