Служанка арендатора - Евгения Марлитт

– Должно быть, дичь бродит в лесу! – заметил судья громко.

Он подвыпил немного и тяжело опирался на руку Маркуса, который в другой руке нес связку книг, взятых стариком у помещика. Причем он заметил, что положительно изнывает от тоски по хорошему чтению, свою же чудную библиотеку, стоившую ему не одну тысячу рублей, ему пришлось продать за бесценок по недостатку места.

11.

С арендатором Грибель Маркус быстро уладил дело относительно переселения семейства судьи в усадьбу.

Добряк заявил, что он готов всеми силами помогать владельцу в его истинно христианском подвиге. А его почтенная половина добавила, что если ее Питер чего-нибудь захочет, то уж настоит на своем. Но никто не мешает ей качать головой и пожимать плечами на действия молодого хозяина…

С женой судьи и, пожалуй, с фрейлейн гувернанткой еще можно как-нибудь жить: ей не трудно подниматься и ухаживать за больной старушкой по ночам. Она готова охотно делать это, а на важничанье гувернантки не будет обращать внимания.

Что же касается судьи, этого лентяя, лакомки и бездельника, с ним дело не обойдется без войны – это госпожа Грибель может наперед сказать – он все равно станет ворчать, если даже она будет кормить его корову бутербродами, а двух заморенных кур яичницей.

Служанка же со своим обтрепанным городским покрывалом и манерами знатной дамы – совсем не годится в усадьбе, где принято работать в простом крестьянском платье и без лошадиных „наглазников“…

– Вообще, я терпеть не могу этой гордячки, которая только взбунтует всю челядь! – прибавила в заключение своей речи Грибель.

Маркус получил от своего бухгалтера обширное донесение и должен был немедленно ответить на некоторые пункты, поэтому он сидел в беседке за письменным столом и работал с таким напряжением, что забыл обо всем окружающем.

Никто из семьи арендатора не заходил к нему сегодня, только служанка принесла обед, который он съел наскоро, и снова погрузился в свое занятие.

Глубокая тишина, царившая в беседке, нарушалась только скрипом его пера, как вдруг дверь с шумом распахнулась, и на пороге, стуча кожаными башмаками, появилась госпожа Грибель. Жена арендатора собственноручно, как всегда, принесла послеобеденный кофе, и Маркус, поднявшись с места, пожал ей руку.

– На воздухе душно и жарко, словно в печке, – заявила она, вытирая передником лицо и шею. – А в нашем господском доме всегда царит приятная прохлада! Мы с Луизой встали в четыре часа и отправились в графский лес за грибами! Потрудились немало, зато набрали чудесных сморчков и полную корзину земляники! И какие крупные грибы в княжеском лесу, в половину моего кулака будут!

Поставив поднос с кофе перед Маркусом, толстушка продолжала:

– А вот что касается служанки господина судьи, я должна вам сказать, что я категорически возражаю, чтобы она жила в одном доме с нами! – заявила она с раздражением. – Это не годится уже ради моей Луизы, которая будет приезжать домой на праздники!… Вы знаете, я сегодня остолбенела от изумления, когда в половине пятого увидела, как эта особа с мызы выходила из дома лесничего! Это же скандал, и я вижу, что вы покраснели, господин Маркус! Еще бы! Как не покраснеть от стыда за поведение теперешних молодых девушек!

Передохнув, госпожа Грибель прибавила:

– Так вот, я заявляю, что если семейству судьи нужна служанка, я найду им хорошую честную девушку, а эту не пущу и на порог к себе! У Грибель честь и стыд всегда стояли на первом плане, господин Маркус, и я надеюсь, что вы понимаете меня, и не будете настаивать!… Ну, а теперь пейте кофе, пока оно не остыло, а то недолго и заболеть: у вас лицо горит, как в огне!

Едва захлопнулась за нею дверь, молодой помещик порывисто вскочил: он был страшно взволнован и негодовал на Грибель, которая, оказывается, была такой же сплетницей, как и все старухи.

Оклеветанная ею девушка держалась слишком гордо и высокомерно, вот все и ненавидят ее, но ее поведение безупречно и никто не смеет осуждать ее, в каком бы часу она не выходила из дома лесничего!

Но почему им всегда овладевало какое-то странное чувство невыразимо жгучей боли, если при нем упоминали имя этой девушки, соединяя его с именем лесничего?…

И вдруг ему стало ясно, что все, что он задумал и намерен был выполнить, как бы считаясь с последней волей покойной тетки, на самом деле имело другую подкладку. Он не хотел предоставить „зеленому сюртуку“ ореол гуманности, он желал сам быть на его месте, хотел предупредить его, и… достиг совершенно противоположных результатов!

То, к чему он так пламенно стремился, оказалось во вред ему: попечения служанки делались ненужными ее господам благодаря его распоряжениям, и это ускоряло свадьбу ее с лесничим…

Грибель была права – его лицо пылало, и кровь лихорадочно била в виски!

Маркус в волнении шагал по комнате, и от самого себя он не мог уже скрывать то, что стало теперь ему так ясно…

Он понял, что с ним происходит, и ему казалось, что главный лесничий с насмешливой улыбкой смотрит из своей рамы на „сына слесаря“, в котором кровь ремесленника инстинктивно тянула его „к равной ему“!

Да, кровь бушевала в нем из-за девушки, находившейся в услужении, из-за девушки в рабочем платье, с загрубевшими от работы руками. Но и на лбу той, которая очаровательно улыбается, стоя рядом с гордецом в своем подвенечном наряде, не написано о благородном ее происхождении!

И разве девушка с темными кудрями хуже этой очаровательной блондинки? Разве она не так же прекрасна? Разве у нее не такой же чарующий взор, так странно поразивший его сердце тут, на портрете, и там, под платком, который он так дерзко сдернул с ее головы?…

Да, на улице жара и зной, но там есть простор широких лугов, и дорога, ведущая к темному лесу! А здесь, в комнате, низкий потолок и четыре стены…

Перо было отброшено в сторону, и бухгалтер мог долго ожидать необходимых ему указаний! Глава большой фирмы „Маркус“, до сих пор добросовестно относившийся к делу, стремился подальше, забыв и думать о деловых интересах.

12.

Не долго думая, Маркус схватил шляпу и отправился по дороге, ведущей к сосновой роще. Его решение не приближаться к мызе разлетелось, как легкое облачко пыли, поднимавшейся с земли!

Обойдя левую сторону двора, владелец усадьбы остановился против запертых ворот и заглянул в ту щелку, в какую два дня тому назад смотрел нищий.

Куры попрятались от жары в холодок, цепная собака, изнемогая от зноя, лежала, высунув язык. Но старики, казалось, были рады ярким лучам солнца: окна их комнаты были открыты настежь.