Тайная жизнь великих писателей - Роберт Шнакенберг

А может быть, эксцентричный автор «Алисы» на самом деле был женоненавистником и серийным убийцей? В своей книге «Джек-Потрошитель, беспечный друг», изданной в 1996 году, некий Ричард Уоллес высказывает мысль, что знаменитым лондонским маньяком, убивавшим проституток, был не кто иной, как Льюис Кэрролл. В качестве доказательства Уоллес приводит отрывки из произведений Кэрролла, в которых, по его мнению, в виде анаграмм скрыты подробные описания преступлений Потрошителя. Например, начало стихотворения «Бармаглот»:

Варкалось.

Хливкие шорькй

Пырялись по навё,

И хрюкотали зепюкй,

Как мюмзики в мове[31].

Если переставить буквы (имеется в виду, разумеется, английский оригинал, а не перевод), можно прочитать следующее:

Клянусь, буду шлепать яичками,

Пока рукой-мечом не уничтожу зловредный пол.

Скользкое дело; одолжи перчатки

И дрочи свинью дальше!

Немного неясно, что общего дрочение свиней имеет с Джеком-Потрошителем. К тому же Уоллес обходит стороной тот факт, что во время убийств Кэрролла вообще не было в Лондоне. А анаграммы, как известно, для того и придуманы, чтобы из любой письменной фразы можно было сконструировать практически что угодно. В подтверждение этого одна писательница, автор биографии Кэрролла, переставила местами буквы во фразе из «Винни-Пуха» и «доказала», что истинным Кровавым Джеком был Кристофер Робин. В остальном же теория Уоллеса безупречна.

ЛУИЗА МЭЙ ОЛКОТТ

[32]

Как и Джо Марч, героиня ее романа «Маленькие женщины», сама Луиза Мэй Олкотт была темпераментна и упряма. Эти качества не могли не выводить из себя отца Луизы, знаменитого писателя-трансценденталиста Бронсона Олкотта. «Она так и остается невоспитанным существом, подчиняющимся лишь своим инстинктам», — сетовал он. Правда, неплохо бы уточнить, что на тот момент Луиза была годовалым младенцем. Расти в таком семействе ей явно было непросто.

Луиза всю свою жизнь оставалась «паршивой овцой» семейства Олкоттов. Она же была их основной кормилицей. Такое сочетание — «овца» и кормилица — как правило, неустойчиво и зачастую довольно опасно. По всем меркам Бронсон Олкотт был из числа идиотов, но идиотов полезных — для тех, кто впаривал окружающим шарлатанские лекарства или организовывал коммуны вегетарианцев-утопистов. Вдобавок он был еще и лицемером. Бронсон Олкотт постоянно и шумно порицал частную собственность, но охотно принимал деньги от своих более состоятельных друзей и бесплатно живал в их квартирах. Как следствие, семья всегда находилась в одном шаге от приюта для нищих и бродяг. Вот в каких условиях прошло детство Луизы. Ей приходилось совмещать сразу несколько утомительных работ, только чтобы обеспечить трех своих сестер и эксцентричных родителей. Она шила, преподавала в школе, присматривала за чужими детьми. И все это время она мечтала совсем о другой жизни и хотела писать о ней.

Оказавшись в Бостоне, Олкотт попыталась продать кое-что из своих ранних литературных опусов. «Лучше уж вы и дальше занимайтесь преподаванием, — заявил именитый издатель Джеймс Филдс, когда Луиза явилась к нему с рукописью. — Писать вы не умеете». Олкотт не впала в отчаяние и продолжила совершенствовать свое мастерство. Вскоре гонорары за публикации стали основным источником дохода для всего семейства. Луиза писала убийственные и сенсационные по тем временам готические триллеры и издавала их под псевдонимами А.М. Барнард, Тетушка Види, Флора Фейрфилд, Оранти Благгидж и Минерва Муди.

Настоящее имя Луизы Мэй Олкотт могло бы и вовсе не сохраниться в анналах истории, если бы в 1868 году ее издатель не попросил писательницу сочинить историю для девочек. Во всем этом была только одна загвоздка: Олкотт терпеть не могла детей. «Не могу сказать, что эта затея доставляет мне удовольствие, — писала она в дневнике. — Никогда не любила девочек и не была близко знакома ни с одной из них, за исключением моих сестер; возможно, наши странные детские игры и переживания и показались бы кому-то интересными, но я лично сильно в этом сомневаюсь». Даже к своим собственным юношеским творениям Луиза с годами стала относиться скептически, называя их «нравоучительной кашкой для младенцев».

На работу над «Маленькими женщинами» ушло всего три месяца. Книга мгновенно обрела невероятную популярность и принесла автору литературную славу. При этом Олкотт по-прежнему была не замужем и оставалась в пугающей зависимости от своей семьи, теперь уже вовсе не нищей. К тому же Луиза имела привычку лезть не в свои дела. Она возглавила кампанию по запрещению книги Марка Твена «Приключения Гекльберри Финна» на территории Массачусетса. Олкотт разводила такую демагогию, что историк литературы Оделл Шепард вынужден был отпустить на ее счет нелестный комментарий: «Она и в пятьдесят шесть лет отличалась тем пренебрежением к чужим мыслям и убеждениям, какое обычно встречается лишь у пятнадцатилетних мальчиков и девочек».

Впрочем, общественная деятельность Олкотт имела свои положительные стороны. Она была одной из первых сторонниц аболиционизма[33] и активно выступала за предоставление женщинам избирательных прав. Во время Гражданской войны Луиза отправилась в Вашингтон, чтобы стать медсестрой в больнице северян. Она была шокирована видом, стонами и запахом солдат, раненных в ходе битвы при Фредериксбурге. (Не говоря уже о том, что это были первые обнаженные мужчины, которых ей довелось увидеть.)

Здесь Луиза подхватила пневмонию. Впрочем, возможно, это был тиф, врачи не могли сказать наверняка. Но, какая бы болезнь ее ни постигла, лечение было одно — то, которое предписывала безумная медицинская практика XIX века. Писательницу пичкали каломелью — хлоридом ртути, который, по тогдашним представлениям, очищал организм от токсинов. В результате Олкотт заполучила отравление ртутью. У нее распух язык, воспалились десны и стали выпадать волосы. Отравление оказалось столь сильным, что ничего поправить уже было нельзя, и Луиза боролась с его страшными последствиями все оставшиеся двадцать пять лет жизни. По иронии судьбы, Олкотт пережила своего чудаковатого папашу-самодура всего на два дня. До самого конца Луиза Мэй оставалась неутомимой и деятельной. Занимаясь организацией похорон отца, Олкотт оставила в своем дневнике такую запись: «Найду ли я когда-нибудь время на собственную смерть?» Что ж, 6 марта 1888 года она это время наконец нашла.