На скамейке возле Нотр-Дам - Ирина Степановская

В этот момент широко раскрылись двери лифта, и из него с шумом выкатились оба толстеньких немца и прокатились через холл наружу.

– А-а-а! Вот он где! Мы его ждем в номере, а он, оказывается, уже вышел! – Обе немецкие колбаски подкатились к Михаэлю и, обняв его с двух сторон за плечи, поволокли назад в холл. Я посмотрела на всю эту картину и, пожав плечами, пошла к лифту.

– А можно все-таки узнать, как вас зовут? – Михаэль остановил своих дядек, как я потом узнала, две толстые колбаски были его родственниками со стороны матери, и быстро подошел ко мне.

– Таня, – сказала я и протянула руку.

– Миша. – Он слегка пожал мои пальцы. – Вы здесь надолго?

Я мысленно сосчитала оставшиеся дни и ужаснулась. Оказывается, я в Париже уже третий день.

– До воскресенья, – сказала я и вошла в лифт. Он отошел к своим дядькам, и двери лифта плавно закрылись за мной.

Полеты открывал уже знакомый Лене французский самолет «Мираж». Она заглянула в программу. Пилотировал его летчик с какой-то трудно читаемой фамилией. То ли дело фамилия Валли. Пять букв одинаково пишутся на всех языках. Правда, немного кажется не французской эта фамилия. Но Лена не особенный знаток. Она вздохнула и запрокинула голову в небо. Как бойкий фокстерьер, «Мираж» вырвался с взлетно-посадочной полосы на свободу. Очень быстро набрав высоту, он завертелся вокруг своей оси, молниеносно снижаясь: «бочки» следовали непрерывной спиралью. Казалось, сейчас он неминуемо врежется в землю. Толпа зрителей ахнула, сердце Лены ушло в пятки, но самолет, резво вывернувшись из последнего вращательного движения над самым полем, под аплодисменты зрителей резко ушел вверх и исчез за небольшим лесом. Через мгновение он уже развернулся и на очень высокой скорости, силясь догнать звук собственного двигателя, стал делать петли с переворотами, будто заходя в атаку и справа, и слева. Восторженные зрители бешено аплодировали. Лена мельком взглянула на Мари. Та что было силы отбивала ладони.

«Ишь, как хлопает потенциальному противнику», – почему-то с неприязнью подумала Лена и опустила свои руки.

Четыре минуты полета, заявленные в программе, окончились мгновенно. «Мираж», будто сам неудовлетворенный такой до смешного малой продолжительностью полета, рассерженно ворча, улетел за горизонт. С трибуны Лене были видны его фюзеляж и хвост, молнией мелькнувшие при посадке.

Потом в небе появился темно-серый, как все американские самолеты, истребительный бомбардировщик «F-15Е», но до него Лене уже не было никакого дела. До полета Валерия оставалось совсем не так много времени, и у нее стали от волнения холодеть руки и ноги, несмотря на то, что день выдался очень теплым для осени. После американца в небе еще резвилась всякая пузатая мелочь, а Лену уже прошибал такой озноб, будто на нее напала внезапная лихорадка.

Потом распорядитель полетов будто заторопился. Очередной самолет еще съезжал на боковую полосу, а из динамиков уже неслись строгие слова, звучащие, как мурлыканье. У французского диктора оказался мягкий парижский выговор.

– В небе самолет «С-27», пилотируемый летчиком первого класса Валерием… – И Лена услышала фамилию, которая в скором времени должна была стать и ее собственной. Она чуть не заплакала, оттого что оказалась соединена с самолетом, взлетающим сейчас в вихре страшного рева, странной и непрерывной связью. Ее душа раздвоилась и была одновременно и душой Лены, обычной московской девушки, стоящей в толпе и наблюдающей за небом, и душой самолета – умной машины, устройства которой она совершенно не знала, но будто знала душу самолета – сильную и отважную. И Лене казалось, что это она сама сейчас, одетая в металл, несется по взлетно-посадочной полосе. И это вовсе не Валерий, а она своими чувствами, своей энергией управляет серебристым металлическим телом, этими чуткими крыльями, этими шасси, работающими благодаря одной только ее мысли. В первый раз Лена чувствовала такое странное единение своей души со всем миром – и с самолетом, и с окружающими ее людьми, и даже с самой Землей – вне стран и континентов, на которой в этот момент, казалось, не было разногласий и противоречий, а были лишь леса, поля да небо в облаках. И она неслась в этом небе – невесомо и сильно, как одно из многих космических тел. Она бы даже предпочла, чтобы Валерий сейчас находился не там, внутри взлетающего самолета, а был рядом с ней, стоял на трибуне, как самый простой человек. Хотя ей было бы даже жалко делить свои ощущения с кем-то третьим, пускай этот третий и был на самом деле самым главным участником полета.

Самолет взлетел и улетел за горизонт для разворота. Звук, как она уже к этому привыкла, вначале тоже исчез вслед за ним, а потом вернулся, но с некоторым отставанием. Это казалось странным, что раньше звука она увидела самолет, и он выглядел неправдоподобно большим – так близко он пролетал. На малой высоте и с предельно малой для такой машины скоростью (диктор сообщил – сто шестьдесят километров в час, скорость автомобиля), под 45 градусов к поверхности земли, «СУ» не пролетел, а прошаркал над летным полем, напоминая старенького Змея Горыныча, собирающегося на пенсию. Над центром поля Горыныч развлек толпу тем, что выпустил из-под кромки крыльев красные дымовые шашки, что еще больше усилило сходство, а потом, при полном молчании зрителей, на секунду завис неподвижно, будто раздумывая, что ему следует дальше делать и что показать, и вдруг со страшной скоростью взмыл в небо, и у людей, в том числе и у Лены, захватило дух и сами собой запрокинулись головы. Из-за облаков наконец вырвался страшный рев, и с огромной высоты самолет-Горыныч стал плеваться вниз в толпу красными столбами огня и дыма, пряча в них самого себя. Но огонь этот был, конечно, не настоящий, и вскоре его красные следы разлетелись по ветру. И самолет показался снова, и все увидели отчетливо, что он теперь парит высоко в небе, безраздельно гордый и одинокий.

«И я должна буду всю свою жизнь прожить с этим человеком», – вдруг подумала Лена о Валерии.

Тут истребитель ринулся вниз, сделав заодно несколько «бочек»-переворотов, и по сравнению с ними «бочки», только что выполненные «Миражом», показались переворотиками пластмассовой игрушки, и вдруг опять самолет взмыл над полем. Теперь он выполнил пару-тройку «мертвых петель» и вдруг неожиданно завис неподвижно, остановив свой корпус в полнейшей тишине. Под высоким углом к земле и небу он балансировал плоскостями в восходящих потоках воздуха и стоял на месте. Всем показалось, что он застыл и вот сейчас упадет. В толпе вокруг Лены зашелестело название этой фигуры по-русски: «Кобра! Кобра!» И Лена была горда, что «кобру» пока выполнять могут только наши. И эта «кобра» в воздухе была так хороша, что люди закричали, замахали самолету, а некоторые даже запрыгали на своих местах.

И если бы Лена могла заглянуть за пределы их трибуны, она могла бы увидеть, как восхищенно горели глаза у летчика-француза, уже вернувшегося после полета вместе со своим «Миражом» на свою стоянку. И американские парни высыпали, как один, на площадку к своему дальнему бомбардировщику и сосредоточенно наблюдали за полетом. И смуглые итальянцы смотрели с одобрением на наш самолет и громко аплодировали пилоту. И Лене в этот миг показались смешными и глупыми все ее подспудные мысли о том, что это она, а не Валерий совершает этот полет, и на нее вдруг свалилось такое огромное чувство ответственности за этого человека, что ей стало страшно. А у Мари, с таким же восхищением, как и все, наблюдавшей за полетом, вдруг защемило в груди, и вновь появилась мысль, ранее усердно отгоняемая: зачем все-таки Валерий пригласил ее на это шоу.

Не знаю, ей-богу, что это нашло на меня после завтрака, но мысль о том, что я отдала Лене свою более-менее приличную кожаную куртку и теперь мне придется идти к своей скамейке у Нотр-Дам в старом Ленкином жакете, привела меня в некоторое смущение. Мне не хотелось выглядеть в собственных глазах и в глазах этой главной парижской Дамы бедной родственницей. Я сняла со спинки кресла этот, связанный еще, наверное, Ленкиной мамой, с позволения сказать, «кардиган», не без отвращения примерила его и тут же сняла. Нет, идти на свидание на скамейку к Нотр-Дам в таком виде не годилось. Ничего хорошего из этого не могло бы получиться. Мой друг терпеть не мог некрасивых женщин. Вернее, он говорил, что некрасивых женщин просто не бывает на свете – есть плохо одетые женщины. Я вспомнила, что во времена наших с ним встреч я была помешана на тряпках. Между прочим, тогда было трудно купить действительно интересную вещь, да у меня и не было для этого денег. Я отказывала себе в развлечениях, в отдыхе, даже в нормальной еде – лишь бы хорошо выглядеть. Я пускалась в безумства – занимала и перезанимала. То мне нравился пушистый лисий полушубок – я сама казалась себе в нем неотразимой, то какие-то, как я сейчас понимаю, дурацкие сапоги выше колен. Деньги за эти вещи я потом отдавала месяцами, мой друг никогда не помогал мне, да и с чего, с каких заработков ему было мне помогать? Единственное, что он сделал для меня в материальном смысле, – вот взял меня с собой в Париж. Хотя, повторюсь, мне что на неделю в Париж, что в Жмеринку, в общем, было не так уж много разницы – лишь бы с ним.