Великий Гусляр - Кир Булычев

– Лев Христофорович, - взмолилась госпожа Гаврилова, что она в последние годы проделывала не раз. - Помогите!

Профессор повернул к Гавриловой крутолобую лысую голову и спросил:

– Опять Николай?

– Нет ему дороги в новой жизни! - возопила Гаврилова. - Погибнет, как есть погибнет!

Гаврилов, как и все жильцы дома, для Льва Христофоровича не чужой. Сколько лет вместе прожито, сколько бед пережито!

– Ничего не понимаю, - удивился профессор. - Ведь паренек, кажется, вполне приличный.

– Да вот как раз такой никому не нужен, - всхлипнула Гаврилова.

– Попрошу конкретнее, - помрачнел Минц.

– Вы тут сидите в своей изоляции, - сказала Гаврилова, - а не видите, кто у нас правит миром. Негодяи у нас правят миром! Бандиты и капиталисты.

– А раньше? - спросил профессор.

– А раньше правили душевные люди, - ответила Гаврилова. - Если что - в райком! А теперь только вы и остались.

– Чего же вы хотите? - спросил Минц, задумываясь над тем, зачем же раньше, чуть что, Гаврилова бегала в райком?

– Дайте Коле шанс! Сделайте так, чтобы перестал он дорогу уступать, извиняться, милость к падшим проявлять.

– А как же я узнаю, какие качества ему мешают, а какие помогают?

– А мы пойдем вместе гулять, - предложила Гаврилова, - и как только я увижу лишнее качество, вы его тут же уберете.

– То есть блокирую? - идея показалась профессору интересной. К сожалению, если профессору идея покажется интересной, он забывает о ее моральном аспекте. И, как назло, он недавно смастерил биоблокатор, правда, с целью лечения шизофрении. В политике.

– Вот именно! - согласилась Гаврилова и побежала одеваться.

Коля собрался послушно, благо все равно делать было нечего - он лежал на диване и предавался тоске и унынию. Он думал о том, что жизнь прошла зря, что он не сделал в ней ничего красивого, а наступающая смерть - закономерный итог.

Профессор Минц представляет в науке искреннюю школу. Эта школа говорит больному или подопытному всю правду. Так что Лев Христофорович уже у подъезда сообщил Гаврилову:

– Сейчас мы с тобой будем избавляться от лишних качеств и чувств, потому что твоя мать считает их вредными.

– А как избавимся, - сказала Гаврилова, - сходим в кафе, угостим Льва Христофоровича мороженым и начнем новую жизнь.

В этот момент мимо пробегал котенок. Имени у него не было, но Колю он знал и выделял.

Коля, увидев представителя бродячей природы, полез в карман за припасенной котлетой.

– Лев Христофорович, видите! - закричала Гаврилова. - Немедленно уберите!

Гаврилов отыскал кусок котлеты, завернутый в бумажку, котенок кинулся к нему и встал на задние лапки, опершись передними о колины ноги. В этот момент Минц вытащил свой блокатор и нажал кнопку.

Эффект был мгновенным. Гаврилов больше не видел котенка. Глаза его потухли, и он сделал шаг к воротам, стряхнув по пути зверька. Но, к счастью, котенок этого не заметил, потому что пытался развернуть бумажку с котлетой. Минц остановился, нагнулся, несмотря на свой тугой живот, и помог котенку. А с улицы уже несся призыв госпожи Гавриловой:

– Лев Христофорович, скорее!

Выйдя за ворота, Лев Христофорович увидел, как Коля бережно перевязывает галстуком надломленную ветку липы.

– Идиот! - кричала ему любящая мать. - Ну кто тебя после этого уважать будет!

Профессор Минц был иного мнения, но в нем зрело желание показать этой наивной женщине, что человека любят именно за слабости, поэтому он не стал возражать и отключил в Коле чувство жалости.

Подопытный рванул за конец галстука, ветвь окончательно обломилась, а Коля на ходу принялся прилаживать деталь туалета на свойственное ей место.

И тут они встретили Тамарку по прозвищу Томи-Томи, которая шла по улице вся в слезах, потому что потерпела жизненное крушение. Несколько минут назад Ахмет поменял ее на Риммку, которая была старше Ахмета лет на десять и бюстом уступала Томи-Томи, зато была умела в любви и соблазнении мужчин.

– Оу, Николя! - кинулась она к бывшему возлюбленному.

Коля замер. Его любовь к этой женщине еще не миновала, и лицо озарилось робкой улыбкой.

– Лев Христофорович, отключайте! - зашипела Гаврилова.

Минц послушался.

И тут же, вместо того чтобы раскрыть свои объятия грешной, но раскаявшейся подруге, Коля прорычал что-то грозное и поднял кулак, чтобы взамен вектора любви ввести в дело вектор мести.

Но Гаврилова и тут решительно вмешалась.

– Лев Христофорович, ненависть слишком близко расположена от любви, - сообщила она профессору. - Ненависть нам не нужна.

И вот щелкнул блокатор, опустилась рука Николая, и он прошел мимо рыдающей девушки, словно не было между ними ничего, и не соблазняли его знаменитый на весь город бюст и эти прекрасные телячьи глаза.

На следующей улице чуть не произошла трагедия.

Навстречу им бежал взбешенный Ахмет-Василий, который при виде Коли истошно заорал:

– Где Риммка? Куда дел? Убью!

Николай побледнел. Ахмета и его дружков боялись. Он стал отступать, и Минц тихо спросил Гаврилову:

– Блокировать или как?

– Блокируй! - воскликнула мать древнегреческим голосом.

В тот же момент Коля остановился, подобрался, сжал пальцы в кулаки, и все увидели, что он на полголовы выше Ахмета, а уж о кулаках и говорить не приходится. И Коля спокойно пошел к Ахмету, а Ахмет с той же скоростью пошел задом наперед - что-то испугало его в глазах Коли Гаврилова.

Это «что-то» уже на пути домой увидел и профессор Минц: глаза Коли были спокойными, равнодушными и чуть сонными.

Во дворе, у подъезда, он оттолкнул профессора, который мешал ему открыть дверь, а когда увидел, что мама задержалась возле Льва Христофоровича, выражая ему благодарность, позвал ее:

– Обедать пора, - чувство стыда он тоже потерял за эту прогулку.

И Гавриловы скрылись в своей квартире.

Черная звезда Коли Гаврилова взошла над Великим Гусляром быстро, грозно, но уже в отсутствие Льва Христофоровича, который отбыл на конгресс биофизиков в Утрехте, а оттуда в гости к Жаку-Иву Кусто с которым решил побывать на острове Пасхи.

– Удалов, - сказал он перед отъездом, - я никогда в жизни не был на острове Пасхи. Я боюсь, что там случится землетрясение, и удивительные скульптуры меня не дождутся, и тогда никто не догадается, кто и зачем их изваял. Так что ради человечества я обязан там побывать.

В тот момент они стояли на автобусной остановке. Профессор прошептал Удалову на прощание:

– И кто его знает - чилийцы могут закрыть остров Пасхи, особенно для евреев. А я всю жизнь мечтал.