Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

– А если врачи не отпустят? – усомнилась Машико.

– Сбежит! Ты же знаешь Пахана! – успокоил Ларик, он гордился буйным своеволием отца.

Карина, тоже сильно повзрослевшая за год, принесла в глубоких тарелках мое любимое сациви, куски курицы высовывались из бежевой зернистой подливы, похожей с виду на кашу «Дружба», знакомую каждому пионеру-лагернику. Жаль, что у цып всего две ножки, а не больше, как у насекомых! На месте дедушки Мичурина или академика Лысенко, чьи портреты красуются в учебнике «Природоведение», я бы вывел кур-сороконожек, причем оторванная конечность у них снова отрастала бы, как хвост у ящериц. Не надо никаких птицефабрик с обреченно кудахтающими рябами – две-три «сорокуроножки» могли бы, не погибая, прокормить целое общежитие!

– Юрастый, не стой столбом! – приказала Карина и протянула мне полную тарелку.

Ставя ее на стол, я угодил пальцем в подливу, а потом незаметно облизнул: то что надо! Здесь сациви делают по-настоящему, добавляя много грецкого ореха, а не гороха, как в заводской столовой, и ничего удивительного, жалко им, что ли: в самом углу участка растет дерево с большими, как у фикуса, листьями, а с ветвей свисают гроздья плодов, напоминающих зеленые сливы, из них осенью вылупляются, как птенцы из скорлупы, настоящие грецкие орехи. Карина тем временем принесла корзинку с хлебом, насмешливо глянула на меня и спросила:

– Как добрались?

– Нормально.

– Ходили на море?

– Ага… А вы с Лиской где были, когда мы приехали?

– На базар с Машико мотались.

– А Мишаня?

– Бутылки из магазина таскал.

– А разве детям отпускают?

– Давид всем отпускает.

– А сейчас он где?

– Кто?

– Мишаня.

– Не знаю. Собак гоняет. Как водичка?

– Отличная!

– Алана видел?

– Да. А что?

– Ничего. Как там Москва?

– Стоит… – пробормотал я.

А можно было бы ответить: «Хорошеет, как ты!» Вообще-то, я ребенок в душе остроумный, только вот с находчивостью хуже, она у меня какая-то замедленная, вроде двери со специальным придерживателем. Карина пожала загорелыми плечами и снова поспешила на кухню. За год она вытянулась, особенно ноги, бедра стали шире, а грудь едва умещалась в тесной кофточке. Ее распущенные каштановые волосы доставали теперь до края короткой полудетской юбчонки. Но главное – в лице у нее появилась грустная мечтательность…

– Пить хочешь? – спросил меня Ларик.

– Угу.

– Сейчас!

Он по-хозяйски подошел к оцинкованному детскому корыту, в него был опущен садовый шланг, вода переливалась через край, в ней плавали отклеившиеся этикетки и охлаждались разнокалиберные бутылки: водка, вино, шампанское, пиво, лимонад. Воровато выхватив одну, юный князь зубом поддел железную рифленую пробку, послышалось знакомое шипение, и он протянул мне емкость с чуть дымящимся горлышком:

– Хлебни!

– Так это же пиво! – удивился я, сделав приличный глоток.

– А ты все еще лимонад сосешь? – ухмыльнулся он.

– Не только…

– Не харишься, не пьешь. Я из тебя сделаю человека. Пойдем покурим!

– Пойдем, – нехотя согласился я.

От пива голова слегка затуманилась. Ларик повел мня в наше укромное место – за избушку. Навстречу попалась Лиза, младшая сестра моего друга. Башашкин звал ее на французский манер «Лизон», а домашние – «Лиска» – за хитренький взгляд, который заметили все, едва ее привезли из роддома. Она тащила с кухни глиняную миску «баялды», так здесь называют тушеное рагу из овощей – баклажанов, помидоров, моркови, чеснока. Вкуснейшая вещь! За год девчонка почти не выросла, а только округлилась, да еще в повадках появилось что-то томное, как у настоящей женщины, паршивка стала подводить глаза и прицепила к ушам большие красные клипсы взамен крохотных серебряных колечек, такие здесь носят все девочки, чтобы не заросли проколотые мочки. Лискино лицо, даже когда она была совсем крохой, казалось мне каким-то иностранным, как, например, у Эдиты Пьехи. А когда по телику показали сериал «Четыре танкиста и собака», все тут же сообразили: «Наша Лиска – вылитая “сержант Лидка”!» И Башашкин стал звать ее «пани сержантка».

– А я матери скажу! – пригрозила ябеда, сощурив узкие глаза. – Курильщики!

– Скажешь – пожалеешь! – пообещал Ларик.

– Ага, испугал ежа голой попой! Обязательно скажу!

– Классные клипсы! – похвалил я, чтобы разрядить обстановку. – Даже в Москве таких не видел.

– Нелька подарила, – зарделась, подобрев, Лиска. – Кому-то в ресторане денег не хватило расплатиться…

Я давно заметил, чем дальше от столицы, тем безотказней действует на местных обитателей лестное вранье, мол, здесь у вас все гораздо лучше, чем в скучных окрестностях Кремля. Наивные люди!

– И глаза тебе тоже Нелька намазюкала? – завелся мой друг. – Размалевалась, как шмара вокзальная!

– Дурак! – фыркнув, она посмотрела на брата с презрением. – Все про тебя расскажу! Накуришься и задыхаться потом будешь! – процедила ябеда и понесла «баялду» к столу.

– Крути педали, пока не дали! – крикнул ей вдогонку юный князь.

– Лиска, небось, уже с парнями ходит? – тихо предположил я, глядя ей вслед.

– Что?! Я ей похожу! Зарежу сразу! Пошли!

За стеной избушки был тесно сложен тес, перепачканный цементом, видно, остался от разобранной опалубки. Ларик нашарил между досками красивую пачку: в синем ромбе было оттиснуто золотом «Иверия» – самые дорогие местные сигареты, в Москве их почему-то вообще не продают. В щели нашелся и спичечный коробок с яркой этикеткой: трехъязыкое, как на пионерском значке, пламя охватило домик, а ниже подпись: «Не шути с огнем!»

– Эх, последняя! – огорчился Ларик, заглянув в пачку. – Ну ничего, завтра у Додика возьму. В киосках таких нет. Дефицит. «Иверия» круче американских, понял? Спецтабак! Для правительства делают.

– А как же твоя астма? – поинтересовался я.

– Стал курить – сразу прошла! – засмеялся он, чиркнул спичкой, но лишь содрал коричневую боковину. – Отсырели… Погодь!

Ларик, снова пошарив между досками, извлек увеличительное стекло без оправы, определил место, где солнце еще пробивается сквозь листву, поймал лучи, а потом, то приближая, то удаляя лупу, совместил их в жгучую точку света и направил на серную головку. Через минуту послышалось шипение, и спичка вспыхнула, дав нам возможность закурить.

– Умеешь так?

– Еще бы, – я снисходительно фыркнул. – У нас на Казанке таких стекол – вагоны, приходи – бери!

– Привезешь на будущий год?

– Привезу, – твердо пообещал я, понимая, что напрасно соврал: за все наши опасные вылазки на товарные пути я нашел всего две лупы и то со сколами.

Запах сигареты оказался в самом деле очень приятным, не то что отцовский «Беломор», не говоря уже про «Махорочные», которые так любил покойный дед Жоржик. Мой друг выдохнул дым через ноздри, потом, вытянув губы, как аквариумная рыбка, поднимающаяся на поверхность к сухому корму, пустил несколько колец и повторил свою загадочную фразу:

– Я теперь, Юрастый, не тот. На, дерни!

Он протянул мне тлеющую сигарету. Я