Вся Урсула Ле Гуин в одном томе - Урсула К. Ле Гуин

для пахоты или выпаса скота, а потому он и не стал оспаривать эту территорию у Эвандра. Асканию же действия этрусков пришлись не по нраву.

До сих пор он поддерживал неплохие отношения с этрусками лишь потому, что попросту не обращал на них внимания, считая их чересчур наглыми, самоуверенными, вероломными и непредсказуемыми. Он говорил, что заключать договор с этрусками совершенно бесполезно, поскольку они все равно его нарушат — хотя тот единственный договор, который он с ними заключил, помог ему одержать победу в сражении на берегах Анио, и этруски, кстати, этот договор не нарушили. Но Асканий считал себя, троянца, сына замечательного героя Энея, самой судьбой посланного править на италийской земле, выше всех прочих обитателей этой земли и совершенно не желал понимать, что в действительности он стоит куда ниже этрусков в плане богатства, могущества, военной силы и умения жить. Собственные предрассудки мешали ему правильно воспринимать этот народ; он утверждал, что все этруски одинаковы, а на самом деле Цере и Вейи, например, были давними соперниками. Таркону совсем не нравилось, что другие этрусские города-государства постоянно расширяют свои владения к югу от Тибра. Он и в Лавиниум явился, желая хорошенько разобраться, каково наше отношение к этрусскому поселению близ Румы, и непременно заключил бы с нами союз, чтобы оказать совместное давление на Вейи и несколько уменьшить захват земель тамошними переселенцами. Ахат и Серест, прекрасно это понимая, советовали Асканию непременно пригласить к себе Таркона и обласкать его. Но Асканий решительно их советы отмел.

В марте, вскоре после праздника салиев, Асканий решил дать Вейи урок. Он послал небольшую армию к спорной границе между Румой и озером Региллус и изгнал оттуда этрусков, в основном обыкновенных пастухов, оттеснив их почти к самому селению Семь Холмов. Но там латинян встретили этрусские войска, разгорелось сражение. С обеих сторон было много убитых. Воины Аскания решили оправдать свои потери захватом этрусских овечьих отар, но уже к концу второго дня им пришлось отступать; этруски отогнали их к берегам озера Региллус и заставили отпустить захваченных овец. А жители Румы теперь стали с оружием в руках охранять не только свои отары, но и земли вдоль спорной границы.

Асканий, делая вид, что презирает этрусков, сам в этот поход не пошел, поставив во главе армии Атиса, своего друга детства. Я давно и хорошо знала Атиса; это был красивый, добрый, немного ребячливый молодой мужчина, который, когда мы жили в Альбе, очень хорошо относился к Сильвию и давал ему уроки верховой езды. Уже после сражения, когда латинская армия отступала, Атис снял шлем, потому что яркое весеннее солнышко сильно припекало, и случайный камень, брошенный этрусским пастухом, угодил ему прямо в голову. Он потерял сознание, упал с лошади на землю и вскоре умер.

Когда тела Атиса и еще пятерых воинов принесли в Альба Лонгу, Асканий совершенно утратил самообладание. Он с громкими рыданиями бросился на грудь своему возлюбленному другу и никак не мог унять слезы. А когда молодая жена попыталась его утешить и увести прочь, он набросился на нее с жестокими и совершенно бессмысленными оскорблениями; он кричал, что она переспала с половиной его войска, что она ведет себя, как последняя шлюха, потому и стала бесплодной. Аскания невозможно было оторвать от тела Атиса, хотя он совершенно обессилел от рыданий, а потом у него начались судороги, завершившиеся глубоким обмороком, и его долго не могли привести в чувство. Все это происходило на просторном дворе регии, в присутствии множества людей, и, разумеется, уже через несколько часов в Лавиниуме об этом тоже стало известно. Я, например, все узнала от Сильвия, когда он вечером после занятий вернулся домой.

Люди были потрясены, озадачены и встревожены столь сильным и необычным проявлением горя. Многие знали, что Атис был когда-то первой мальчишеской любовью Аскания. Но если уж он так дорожил Атисом, то зачем послал его с подобным заданием? В конце концов, у него имелись и куда более опытные командиры, хорошо знавшие те места. Например, Рутил из Габии, который вырос на Семи Холмах. Среди множества сплетен и пересудов, которые уже на следующий день принесли мне Сикана и другие женщины, одна история повторялась особенно настойчиво — о том, что не так давно многие слышали, как Асканий ссорился с Атисом и громко кричал, что ему за него стыдно. И теперь друзья Атиса ломали голову над тем, что, может быть, Асканий не случайно послал его во главе столь малочисленной армии в такой опасный район: он либо желал наказать Атиса, либо совсем от него избавиться. Многие, кстати, утверждали, что Атис и Асканий так и не перестали быть любовниками, что они встречались даже накануне свадьбы Аскания, да и потом тоже. Вот какие печальные и позорные слухи бродили по всему Лацию, Асканий же, испытав глубочайшее потрясение, продолжал безучастно лежать у себя в спальне и никого не желал видеть.

Он не впускал к себе даже свою жену Салику. Униженная до предела, не в силах более терпеть его оскорбительное поведение, она собрала своих служанок и удалилась вместе с ними домой, в Ардею.

Похоже, я самой судьбой обречена была жить среди людей, которых невыносимое горе попросту сводило с ума. Хоть мне и самой довелось немало страдать, меня словно приговорили сохранять ясный разум, несмотря ни на что. И поэт мой был здесь ни при чем. Я ведь знаю, что он почти никак не обрисовал мой характер, не придал мне никаких конкретных черт, кроме чрезмерной скромности и умения краснеть. Я помню: он говорил, будто я неистовствовала и «прядями вырывала свои золотистые волосы», когда умерла моя мать. По-моему, он просто не обратил внимания на то, что я тогда не только хранила молчание, но и не проронила ни слезинки; единственное, чего мне тогда хотелось, — это поскорее привести в порядок ее бедное, испачканное нечистотами тело. И волосы у меня, кстати, всегда были темные. Честно говоря, мой поэт не дал мне почти ничего, кроме имени, и я сама наполнила это имя жизнью. Но разве было бы у меня без него хотя бы имя? Нет, моего поэта я никогда и ни в чем не винила. Даже великий поэт не может все сделать правильно, не совершив ни одной ошибки или просчета.

А все-таки странно, что он даже голоса мне не дал. Я ведь никогда с ним не говорила — только с его духом ночами под сенью священных дубов. Откуда же взялся мой голос? Тот