Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

О, мой верный Ладдзаро, в трудную минуту вы всегда оказываетесь рядом со мной. Вы в самом деле мой единственный, мой самый верный друг, и вы всегда выручаете меня.

— Вам уже лучше, мадонна? — резко, пожалуй, даже несколько грубовато спросил я ее.

— Да, мне лучше, — ответила она и встала, как будто собираясь проверить свое собственное утверждение, — но от одной мысли о том, что случилось со мной, мне делается дурно.

— В таком случае, посидите и отдохните, — посоветовал я. — Мы отправимся в путь, когда вы почувствуете себя более уверенно.

— Куда же мы пойдем? — поинтересовалась она.

— Конечно, во дворец, к вашему брату.

— Да, разумеется, — без особого энтузиазма согласилась она, словно ожидая услышать иной ответ. — Ведь завтра — это будет завтра, не так ли? — синьор Игнасио приезжает за своей невестой. Он весьма и весьма многим обязан вам, Ладдзаро.

Наступило неловкое молчание. Я принялся обеспокоенно расхаживать по ризнице. До утра оставалось, наверное, совсем недолго, скоро здесь могли появиться монахи, и наше положение с каждой минутой становилось все более и более опасным.

— Ладдзаро, — негромко произнесла она наконец, — как вы оказались в церкви?

— Я пришел вместе с другими, мадонна, к панихиде, — довольно сдержанно отозвался я, больше всего на свете опасаясь расспросов на эту тему. — Если вы оправились от потрясения, мадонна, то нам лучше уйти отсюда.

— Нет, еще не совсем, — возразила она. — Прежде чем мы покинем церковь, мне бы хотелось разобраться в этой странной истории и кое-что выяснить для себя лично. И потом, разве нам так уж плохо здесь? — с неожиданным кокетством добавила она. — Вот только интересно, что мы скажем святым отцам доминиканцам, если они застанут нас наедине друг с другом в такое время и в таком виде?

От смущения я готов был сквозь землю провалиться. Поистине вломившиеся в церковь Рамиро и его приспешники испугали меня куда меньше, чем этот допрос.

— Так что же задержало вас, когда все ушли? — повторила она.

— Я остался помолиться, мадонна, — отрезал я. — Чем еще можно заниматься в церкви?

— Помолиться за меня, Ладдзаро? — вкрадчиво спросила она.

— Ну конечно, мадонна.

— У вас преданное сердце, Ладдзаро, — негромко проговорила она. — А я была так жестока с вами. Но, мне кажется, вы получили по заслугам за свой обман, скажете нет, Ладдзаро?

— Наверное, я заслужил подобное обращение, мадонна, хотя, возможно, вы были бы более снисходительны ко мне, если бы знали, почему я поступил так, — неосторожно ответил я.

— Если бы я знала? — на секунду задумалась она. — Действительно, я не все понимаю. Даже в том, что случилось сегодня ночью, для меня многое осталось загадочным, несмотря на ваши пространные объяснения. Скажите мне, Ладдзаро, почему вы предположили, что я не умерла?

— Я не предполагал этого, — вырвалось у меня. «О Боже! Что-то будет», — мелькнуло у меня в голове.

— В самом деле? — удивленно воскликнула она, и я наконец-то понял, к чему она клонит. — В таком случае, почему вы решили заглянуть внутрь гроба?

— Вы задаете вопросы, на которые мне трудно дать вам ответ, — едва сдерживая неожиданно нахлынувшее на меня раздражение, сказал я. — Благодарите Бога, мадонна, что все сложилось так, а не иначе, и не спрашивайте себя «почему?».

Она пристально посмотрела на меня, и ее глаза странно заблестели.

— Но должна же я услышать наконец правду, — не отступала она. — Я имею право на это. Ответьте мне: прежде чем мое тело предадут земле, вам захотелось в последний раз взглянуть на меня?

— Наверное, мадонна, — неуверенно признался я, сконфуженно опустив взгляд. — Уйдемте же отсюда, мадонна! — почти взмолился я, но она не обратила на мою просьбу ни малейшего внимания.

— Неужели вы так сильно любите меня, Ладдзаро?

На секунду мне показалось, что я окаменел. Затем я резко повернулся к ней, и мое лицо — я в этом не сомневался — смертельно побледнело, а глаза засверкали, как у одержимого. Я знал, что поступаю как сумасшедший, но я уже не владел собой. Наверное, не последнюю роль здесь сыграли бурные переживания этой ночи и предыдущего дня, иначе ее слова не лишили бы меня остатков здравого смысла.

— Сильно люблю вас, мадонна? — переспросил я и не узнал свой собственный голос — настолько чужим он показался мне. — Да вы для меня воздух, которым я дышу, солнце, которое освещает мой убогий мирок. Вы мне дороже чести, даже самой жизни. Вы мой ангел-хранитель, мой небесный покровитель, к которому я денно и нощно взываю о милосердии. Сильно ли я люблю вас, мадонна?..

Я осекся, внезапно осознав, что совершил и что за этим может последовать. Я упал перед ней на колени, уронил голову на грудь и широко раскинул руки.

— О, простите меня, мадонна! — сокрушенно воскликнул я. — Простите и забудьте. Никогда в жизни я не осмелюсь еще раз оскорбить вас.

— Нужно ли мне прощать вас и забывать? — услышал я задумчиво-нежный голос мадонны Паолы, и ее рука ласково коснулись моей головы, словно она хотела благословить и успокоить меня. — Вы ничем не оскорбили меня, и я навсегда запомню то, что вы сейчас сказали. Чего вы боитесь, мой верный Ладдзаро? Разве мужчина должен стыдиться признания, которое ему пришлось сделать в критическую минуту? За эту минуту я до конца дней своих буду благодарна судьбе. Однажды мне показалось, что я люблю синьора Джованни Сфорца. Но на самом деле я любила вас, ведь именно вы заслужили мою любовь теми подвигами, которые я приписывала ему. Как-то раз, в насмешку, я сама сказала вам об этом. Но затем мне пришлось всерьез задуматься над своими словами, и я поняла, что ни у одной женщины не было более верного, благородного и храброго друга, более преданного любящего, чем вы, Ладдзаро. Пусть же вас не удивляет то, что я полюбила вас, и я буду считать себя счастливейшей из смертных, если когда-нибудь стану достойна вашей возвышенной любви.

Я почувствовал комок в горле, и у меня на глаза навернулись слезы, которых я в тот момент совершенно не стеснялся. Мне не хватало воздуха, мне казалось, что я вот-вот упаду в обморок. Невозможно описать охватившие меня чувства: попытайтесь представить себе, что может испытать душа, внезапно извлеченная из глубин преисподней, очищенная от грехов и вознесенная к небесному блаженству, и тогда вы, наверное, поймете меня.

— Madonna mia! — вскричал я. — Подумайте, о чем вы говорите. Ведь вы — знатная синьора Сантафьор, а я…

— Сейчас речь не об этом, — мягко прервала она меня. — Насколько я знаю, Бьянкомонте — патрицианский род, и не так уж важно, какую