Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

— Вы как будто не хотите услышать меня, — почти простонал он. — Vergine Santissima![1650] Можно ли поверить, что мадонна Паола, ангел Господень во плоти, лежит сейчас бездыханная и неподвижная? Увы, такой ее нашли сегодня утром.

— О Боже! — вскричал я.

Я сломя голову ринулся вниз по лестнице и ворвался прямо в апартаменты мадонны Паолы. Там, в прихожей, уже собралась целая толпа притихших и бледных обитателей Палаццо Сфорца, да и я сам, вероятно, выглядел не лучше их. Кто-то схватил меня за рукав. Я резко обернулся и увидел перед собой синьора Филиппо, от былой жеманности которого не осталось и следа. Рядом с ним стоял серьезный седобородый синьор в темном платье, по виду доктор.

— Произошло нечто страшное и загадочное, мой друг, — вполголоса произнес Филиппо.

— Это правда, неужели это правда, синьор? — в отчаянии вскричал я, чем привлек к себе всеобщее внимание.

— Я вижу, вы тоже потрясены случившимся, — вздохнул он. — Dio Santo![1651] Она уже холодна как лед. Я только что был у нее. Идите сюда, Ладдзаро.

С этими словами он потянул меня прочь от толпы, в соседнюю комнату, служившую мадонне Паоле молельней. Вместе с нами пошел и врач.

— Наш уважаемый доктор подозревает, что она была отравлена, — сказал синьор Филиппо, прикрыв за собой дверь.

— Отравлена? — переспросил я. — О Господи! Но кем? Ведь ее все так любили. Любой дворянин Пезаро, достойный своего титула, с радостью отдал бы за нее свою жизнь. Кто мог совершить такое поистине чудовищное злодеяние?

И тут я вспомнил о Рамиро дель Орка и о зловещей улыбке, появившейся у него на лице, когда мадонна Паола пила свой бокал.

— Где губернатор Чезены? — вскричал я.

Во взгляде синьора Филиппо промелькнуло удивление.

— Он уехал сегодня утром. Но почему вы спрашиваете о нем?

Я рассказал ему о том, что видел вчера за столом, и как оказался невольным свидетелем разговора мадонны Паолы и Рамиро, угрожавшего отомстить за свои отвергнутые ухаживания. Филиппо внимательно выслушал меня, но когда я закончил, с сомнением покачал головой.

— Даже если все обстоит так, как вы говорите, зачем ему столь бессмысленное убийство? — с недальновидной самоуверенностью спросил он, словно для злонамеренного человека ревность — недостаточный повод уничтожить то, что не может ему принадлежать. — Нет и еще раз нет; вы сами не понимаете, что говорите. Я думаю, что потрясение, которое вы сегодня испытали, узнав о кончине мадонны, заставило вас превратно истолковать его взгляд. Да и все мы, скорее всего, глядели на нее в тот момент.

— Возможно, но не с таким выражением, — не уступал я.

— Вы думаете, что он сам подсыпал яд в ее бокал? — серьезно спросил доктор.

— Это исключается, — ответил я. — У него просто не было такой возможности; но он мог подкупить слугу.

— Что ж, тогда это нетрудно проверить, — сказал он. — Вы случайно не помните, кто из слуг подавал вчера вино?

— Я помню, — быстро ответил Филиппо.

— Допросите его; если надо, отправьте его на дыбу, чтобы он рассказал все без утайки.

Синьор Филиппо немедленно послал меня разыскать этого слугу, венецианца по имени Забателло, однако сделать это оказалось не так-то просто. Забателло как в воду канул. Самые тщательные поиски ничего не дали, что для меня явилось самым веским доказательством его причастности к отравлению мадонны Паолы. Узнав о его исчезновении, синьор Филиппо разослал во все стороны всадников с приказом во что бы то ни стало найти негодяя и вернуть его, живым или мертвым, в Пезаро. Но все это не имело для меня большого значения. Мадонна Паола умерла, и эта единственная и всепоглощающая реальность вытеснила в моем сознании все второстепенные детали, даже то, что ее отравили. Она была мертва, мертва, мертва! Эти жуткие слова набатом гудели в моей голове, грозя довести меня до отчаяния. Она умерла, и мир для меня опустел.

Я ушел к морю и там, вдали от чужих глаз, излил свое горе разбушевавшейся стихии — кому еще я мог поведать о нем? И скорбя вместе со мной, волны оплакивали ее слезами соленой пены, обдававшей меня, и ветер стонал, словно передавая мне ее прощальный привет. Ближе к вечеру я наконец покинул морской берег и, обогнув замок, как был, с растрепанными волосами и в измятой одежде, пошел в город. Навстречу мне двигалась похоронная процессия; едва завидев фигуры в черном с надвинутыми на головы капюшонами, медленно приближавшиеся ко мне в зловещем свете восковых свечей, которые они держали в руках, я упал на колени прямо в уличную грязь и простоял, не поднимая головы, до тех пор, пока гроб с телом мадонны Паолы не пронесли мимо меня. Процессия скрылась в дверях церкви Святого Доминика, куда вскоре, собрав свои последние силы, пришел и я; вновь преклонив колени в тени одного из боковых проходов, я застыл, словно одно из церковных мраморных изваяний, под монотонное распевание псалмов и погребальных молитв.

Пение окончилось, монахи направились к выходу из церкви, а вслед за ними потянулись придворные и уличные зеваки, случайно оказавшиеся здесь. Но я еще долго оставался наедине с моей возлюбленной, ушедшей в мир иной; я до сих пор не знаю, молился ли я тогда, в эти жуткие часы полного одиночества, или богохульствовал, в отчаянии проклиная судьбу и упрекая Бога.

Шел, наверное, третий час ночи, когда я наконец поднялся с колен. С трудом переставляя одеревеневшие от долгого стояния на холодных камнях ноги, я добрел до церковных дверей и попытался открыть их. Однако они были уже заперты на ночь, в чем я убедился, несколько раз толкнув их. Это открытие, впрочем, ничуть не испугало меня. Совсем наоборот: мои чувства были настолько расстроены, что я совершенно не представлял, где проведу остаток ночи, и потому даже обрадовался, когда эта проблема решилась сама собой.

Медленно ступая, я вернулся к черному катафалку, по углам которого ярко горели огромные восковые свечи, и эхо моих шагов гулко отдавалось под сводами холодной опустевшей церкви. Я уселся на скамью и, уперевшись локтями в колени, обхватил голову руками. Я насквозь продрог, но едва ли сознавал это. Да и мог ли я тогда думать о чем-либо другом, кроме мадонны Паолы, чье тело покоилось во гробе совсем рядом со мной? В моей памяти, одна за другой, всплывали сцены наших встреч и бесед, и мне казалось, что с тех пор, как мы впервые встретились на дороге, ведущей в Кальи, я помнил