Вельяминовы. Начало пути. Книга 3 - Нелли Шульман

Мэри подняла смуглые, изящные ступни сестры из серебряного таза и кивнула женщинам, стоящим на коленях вокруг: «Ну, кто первый?»

Полли взвизгнула, подобрав под себя ноги, таз полетел куда-то в сторону и черноволосая девушка, тяжело дыша, подпрыгнула, держа в руках обручальное кольцо Мэри: «Я, я первая выйду замуж».

— Поздравляю, — улыбнулась женщина, и, надев кольцо на палец, вытирая Полли ноги, спросила: «А зачем мыть, если ты все равно — в обуви ходишь?».

— Ну, так положено, — Полли натянула чулки тонкой шерсти, и подождала, пока сестра, надев на нее черные кожаные туфли, зашнурует их вокруг ноги.

— Тетя Полли, — поинтересовалась племянница, — а вы танцевать будете, ну, потом, на празднике?

— А как же, — женщина встала и бросила последний взгляд в зеркало, — я ведь не зря занималась. Но там, в основном, мужчины танцуют, Кеннет тоже будет. Это очень красиво.

— Ну, — Мэри перекрестила невесту, — нагнись, дорогая моя.

Полли склонила голову, и сестра, водрузив на нее венок из остролиста, сказала: «Красавица ты у нас. Подкову в подол зашила?»

— С утра еще, — улыбнулась Полли, вспомнив маленькую, изящную серебряную подковку, что прислал ей жених. «И последний стежок на юбке сама сделала, как положено».

Волынки заиграли и Энни, подняв подол юбки невесты, сказала: «Ну, все, пора идти».

На перекрестке у площади уже стоял большой серебряный горшок. Полли отдала сестре букет остролиста, и, подхватив юбку, стала прыгать через него — под смех и оживленные крики толпы. Зазвенели золотые монеты, и Энни спросила: «А теперь тетя Полли должна поцеловать всех тех, кто бросил туда деньги?»

— Обязательно, — рассмеялась Мэри, глядя на горцев, что выстроились кругом на улице. Она приподнялась на цыпочках и сказала дочери: «Вон, и Генри уже нам машет, а Кеннет уже в церкви, наверное».

Процессия выстроилась за невестой, и Генри, предложив ей руку, сказал: «Ну, милая свояченица, мы по дороге сюда кое-куда зашли. Вас ждет сюрприз».

— Еще один? — удивилась Полли, но тут высокие, резные двери распахнулись, волынки заиграли еще громче, и она переступила порог собора.

Полли опустилась на колени рядом с женихом и Кеннет, наклонившись, шепнул ей: «Нет никого тебя красивей, ghrád geal».

Женщина услышала его сильный, низкий голос:

— Tha mise Coinneach a-nis 'gad ghabhail-sa Paulina, gu bhith 'nam chéile phòsda. Ann am fianais Dhé 's na tha seo de fhianaisean tha mise a' geal tainn a bhith 'nam fhear pòsda dìleas gràdhach agus tairis dhuitsa, gus an dèan Dia leis a' bhàs ar dealachadh, — мужчина бережно, аккуратно надел кольцо на ее палец.

— Пока не разлучит нас смерть, — подумала Полли, и повторяя вслед за священником свои обеты, вдруг улыбнулась, вспомнив о булавке, что была приколота к поясу ее юбки.

— Будем счастливы, — твердо сказала себе Полли.

Кеннет подал ей руку, и, поднявшись, громко сказал: «Меч!»

Ему с поклоном подали клинок в украшенных золотой чеканкой ножнах. Мужчина одним быстрым, неуловимым движением обнажил его, и, взмахнув серой сталью, сказал: «Как заповедовано нашими предками, я дарю это оружие своей жене — для того, чтобы из ее рук оно перешло нашему первенцу, моему сыну, и наследнику».

Полли приняла меч и собор взорвался приветственными криками.

— Я его сегодня положу под перину, — едва слышно, смеясь, сказал ей муж. «Ну, на всякий случай».

Полли сдержала улыбку и кивнула головой: «Ты обещал рассказать про булавку, помнишь?»

— Расскажу, — Кеннет улыбнулся, — когда на тебе будет меньше надето. Совсем ничего не надето, — он поднял бровь, — дорогая леди Кинтейл. И чем это быстрее случится, тем лучше».

Полли покраснела, и, поймав ласковый взгляд сестры — тоже улыбнулась.

Посреди огромного шатра, на нескольких кострах, жарились олени. «Вот сейчас, — Кеннет взял руку жены, — этот танец закончится, выпьют за наше здоровье, и мы сбежим. Лошади уже готовы, и лепешки — тоже».

Полли посмотрела на танцующих с кинжалами в руках мужчин и ахнула: «Но ведь это так сложно!».

— Следующим летом, — лорд Кинтейл поднес ее руку к губам, — у нас дома такой праздник будет, так что еще увидишь.

— А ты тоже очень хорошо танцевал, — Полли чуть дыша, откинулась на спинку большого, изукрашенного резьбой кресла. «Я бы даже и не подумала, что ты умеешь».

— Как ты уже знаешь, я многое умею, — ответил ей муж, все еще целуя ее длинные, смуглые пальцы. «И, если бы мы были тут одни, я бы сейчас задрал тебе юбку и усадил к себе на колени».

Полли искоса посмотрела вниз, на его килт, и ответила: «Так, где там эти лепешки?»

Кеннет передал ей овсяные лепешки, что лежали стопкой на серебряном блюде, и, встав, громко, перекрывая звуки волынок, сказал: «А теперь тост!»

Один из Маккензи поднял большой серебряный кубок:

— Fad do ré gun robh thu slàn.

Móran làithean dhuit is sìth, Le d'mhaitheas is le d'nì bhi fàs, — закричали в шатре и лорд Кинтейл перевел: «Здоровья, долгой жизни, добра и процветания новобрачным и всем гостям».

Полли разломила лепешки на маленькие куски, и, подозвав Энни с Джоном, отдала им блюда. «Здоровья и счастья всем собравшимся!» — поддержала она мужа, и, наклонившись к Мэри, сказала: «Завтра ждем вас к обеду, не забудьте».

— Понятно, что не к завтраку, — чуть слышно рассмеялась сестра.

Она проводила их глазами и услышала добродушный голос Генри: «А что, миссис Гудзон, может быть, мы тоже попозже позавтракаем?»

— Обязательно — согласилась Мэри, и подтолкнула дочь: «Смотри, женский танец начался!

Пошли, покажу тебе, как я плясать умею!»

В опочивальне горели высокие, тяжелые, бронзовые канделябры. Полли выпустила мужа из объятий, и, тяжело дыша, сказала: «Господи, какое счастье, Кеннет, как хорошо!»

— Ты моя любовь, навсегда, — прошептал он, целуя ее, и вдруг рассмеялся: «Хорошо, что сегодня весь город гуляет, а то ты в замке и то — тише кричала».

— Ты тоже, лорд Кинтейл, — не молчал, — заметила женщина, снимая смуглую ногу с его плеча.

— Оставь, — велел Кеннет, — сейчас повторим. И не один раз, ну, — мужчина рассмеялся, — не зря же я меч под перину клал.

Полли внезапно, ласково толкнула его на спину, и, устроившись сверху, сказала: «Кто-то обещал рассказать о булавке — я вижу, ты ее к балдахину приколол».

— Ну, — Кеннет притянул ее к себе, — когда дитя крестят, — на одежду ему прикалывают, потом к колыбели, и еще говорят — когда женщина ребенка кормит, надо ее на груди приколоть — тогда молока будет много».

— А, — сказала Полли, закинув руки за голову, потягиваясь, — ну, следующим летом и проверим.

В июне, когда вереск зацветет, дорогой лорд Кинтейл.

Кеннет несколько мгновений, потрясенно, молчал, и женщина добавила, сладко улыбаясь: