Осада (СИ) - Кирилл Берендеев

– Честно, пока не знаю. Я мог бы приткнуться…

– Где?

– У меня в мэрии есть знакомства, я мог бы устроиться туда.

– Ждать конца. Губернатор уже сбежал в Москву, что, думаешь, мэр надолго задержится? – мужчина говорил жестко, но совершенно спокойно, как будто речь шла о вопросе риторическом. Он не поднимал голос, не выказывал чувств, когда спрашивал, никаким образом не давал понять ни своей заинтересованности, ни проникнуться любопытством собеседника. – Вряд ли это теплое местечко.

– Вы так в этом уверены.

– Даже не сомневаюсь.

– И тем не менее, находитесь здесь.

– Конечно, нахожусь. Я же не на колесах, иначе уже был бы в Москве. Поэтому жду начала общей паники и массового исхода. Вот тогда и снимусь вместе со всеми. У тебя машина, конечно, есть.

– Да, но не бог весть что.

– Все равно подумай, прежде чем тут задерживаться. Я смотрю, ты сюда переехал недавно совсем. К родителям или друзьям?

– С родителями. Это наш старый дом и их квартира.

– Ясно, с того берега, – он кивнул. – Сочувствую. Никого не потеряли?

– Нет, но редакция…

– Плюнь и разотри, считай уволили за некомпетентность. Или нет, за излишнее рвение, это тебе ближе. По ходу, твоему главреду куда тяжелее все это было пережить, – мужчина будто обладал даром ясновидения. Читал лицо Тихоновецкого как открытый лист. Валентин вынужденно согласился, он как раз сегодня созванивался с Ильей Егоровичем, тот грустно пошутил, что «мертвяки отправили его на заслуженный отдых, видимо всерьез придется думать о запасах на зиму, а не статьи об этом писать». Спросил, как и этот путешественник, куда думает устроиться бывший сотрудник. Валентин отделался шуткой, все про ту же мэрию. На что главред заметил с грустью, мол, сейчас время такое, самое прибыльное дело – вагоны разгружать. Хоть будет что на столе. Некоторые торговцы уже предпочитали обмениваться, а не получать деньги, неважно какие и неважно сколько.

Именно об этом и пошел разговор меж Тихоновецким и путешественником, Архипом Всеволодовичем, оба довольно быстро нашли общий язык, и если Валентин с охотою и некоторым пылом то рассказывал истории о своей жизни, то пытал собеседника, тот на все вопросы и монологи отвечал очень сдержанно, едва ли не безразлично. Что не мешало ему получать некое удовольствие, неразличимое простым глазом, уже от самого факта общения, видимо, путешествие продлилось слишком долго, и скиталец только сейчас получил возможность поговорить спокойно и по душам.

Архип Всеволодович оказался остр на язык и на глаз, точен в оценках и поразительно беспристрастен в суждениях. Тихоновецкий понимал, что сейчас видит перед собой несостоявшегося профессионала от журналистики. Не мог не заметить об этом путешественнику, на что тот даже улыбнулся, самыми уголками губ, будто иначе у него не получалось передавать эмоции.

– Свобода, дарованная бродяге. К тебе никто не пристает, тебя никто не замечает, разве что менты только, – лицо непроизвольно скривилось, но лишь на долю секунды, – но и они только дать пинка под зад или от ворот поворот. Поневоле начинаешь делать собственные выводы и иметь свое суждение на все. Этому не учатся, сынок, до этого доходят. И уверяю тебя, не от хорошей жизни.

– Вы помянули ментов, – «всуе», невесело усмехнулся Архип Всеволодович, – Знаете, мне тоже пришлось от них немало натерпеться…. –Он хотел рассказать о Станиславе Белоконе, но что-то остановило. Какой-то странный звук, сорвавшийся с уст собеседника. Впрочем, лицо Архипа Всеволодовича как  и прежде не отражало ни малейших эмоций, как ни старался разглядеть в нем хоть какие-то переживания Тихоновецкий, ведь, в самом деле, не просто же так вырвалось из груди. Неловкая пауза, продлилась достаточно долго.

– Милиционер родился, – попытался прервать ее Валентин шуткой. Не слишком удачной.

– Не дай бог, – ответил путешественник. – И так уж настрадались от них. Ну да теперь-то все кончается. И власть их и весь их род.

– Ну не только их… – и тут же замолчал, разом все поняв. Архип Всеволодович посмотрел на него, решая про себя, взвешивая, продолжать или нет. Ведь сказанные слова побудили к беседе, все  с самого начало побуждало именно к этому разговору, и теперь остановиться на полпути, на самом краю казалось невозможным. Он вздохнул и посмотрел на Тихоновецкого. Журналист не отвел взгляд. Архип Всеволодович начал:

– Я зря наговорил, ну да ладно. Менты все равно разбежались. Да и ты не пойдешь, тебе интереснее послушать, чем постучать. Сам замаран перед ними, а замараться перед ментом, что чихнуть, не заметишь, а и заметишь, уж поздно. Да и потом… – он замолчал ненадолго. – Дело такое: мерзкое, пакостное. У меня жену и дочь убили и изнасиловали, – наконец, произнес скиталец и замолчал надолго.

– Может, наоборот? – робко спросил Тихоновецкий, когда неприятный холодок замер, пробежавшись по спине.

– Как сказал, так и было. Собственная безопасность три месяца разбирала, что там случилось, и в каком порядке, сумели бы сообразить за столько времени. Вот только этот наряд, четверо их было, отделался строгачом с занесением, отстранением от работы на полгода и лишением премии. Всё.

И снова голос не возвысился, не поднялся до истерических высот. Валентин искоса посмотрел на Архипа Всеволодовича, на его непроницаемое лицо, ему стало нехорошо.

– У нас бы… – пробормотал Валентин, не в силах слушать ватную тишину, наступившую после слов скитальца, но не закончил фразы. Да нет, у них все тоже самое, последний раз милицию привлекали к ответственности, давали какой-то срок в седьмом году. За ограбление банка. Полтора года.

– Да везде одно, – утешил его все тем же ровным, не дрожащим голосом Архип Всеволодович. – все мы под ментами ходим. Сейчас уже нет, но прежде, да прежде страшно было.

– А зомби? – он не ответил, покачал головой, чему-то усмехнувшись. – Будто с ними легче.

– Понятней. Их можно убивать. Даже разрешено. Может, и вам мэр потрудится оружие выдать, когда поймет, что только этим его власть удержать можно. Сейчас килограмм картошки стоит как обойма к пистолету Макарова. Потому что картошку еще надо довезти с полей, а пистолеты… да их тут в частях полно, можно сходить в казармы внутренних войск, пошуровать, может осталось что. Я так себе «Вальтер» накопал. Не знаю, зачем он мне, но может, обменяю на что.

– А как же…

– Пока человек в толпе, он не пропадет. Толпа защитит. Это хорошо, сейчас люди столпились, а то прежде достаточно было появиться менту, и все, никакой толпы. А сейчас даже в них стреляют. И ничего. Потому как их власть кончилась, они это понимают и предпочитают защищать себя ото всех. Или маскироваться под гражданских. Вот смотри, вон один такой идет, – и Архип Всеволодович кивнул в сторону улицы на проходящего лысеющего мужчину с изрядным пивным брюшком. – Я их породу чую. У меня, после того как эти выродки мою семью истребили, на них чутье выработалось. Они ведь сперва меня хотели во всем обвинить. Не вышло.

– Они откуда были?

– Местные. Да и не все ли равно откуда. Все менты одним миром мазаны. Все одинаковы, все нелюди. Как и мертвецы. Вот только в мертвецов можно стрелять, а в этих до сих пор ни-ни.

– Вы стреляли? – догадался Валентин.

– Отомстил, – коротко ответил скиталец. – А как иначе. Если никто, кто, кроме меня. Да и на что я, если они еще живы, – и не останавливаясь продолжил рассказ: – Мы с одним парнем сговорились, у него тоже девушку из того же отделения изнасиловали, избили и выбросили за городом. У нее приступ сделался, что-то вроде амнезии, или нервного шока, я в этих вещах не шибко разбираюсь. Только она ни лиц, ни отделения не запомнила, где ее брали и били. Девушка эта одного чеченца наняла, он вроде к нам в город все равно мстить кому-то приехал, а, может и нет, неважно. Дала денег, он покобенился, но согласился. Долго искал, выяснял, через своих людей, через ментов, но нашел. Знаешь, мне показалось, он влюбился в нее, пока искал. Потому, как когда нашел, то… это он мне потом рассказывал, уже перед последней встречей. Словом, когда нашел тех ментов, такую радость испытал, что сам удивился, как на крыльях к ней полетел. А она, кажется, так и не поняла. Или не решилась признаться. Или не посмела, ведь они все равно конченные люди, все кто против власти выступал, все конченные. Сами себе приговор кровью подписывали. Ну да что мне говорить.

Валентин молча кивнул, посмотрел на Архипа Всеволодовича. Почему-то подумал: странно, отчего он не слышал об этом случае в Череповце. Или не помнит? За прошедшие годы столько всего было, столько боли, грязи, мук, что кому-то эта волна восставших действительно может показаться очистительной. Пускай она всех затронет, пускай пройдется по их собственным головам, неважно. Но ведь и тех смоет, ради кого они жили столько времени – лишнего времени, напрасно отпущенного после смерти бесконечно близкого человека кем-то из числа неприкасаемых. Уже само стремление поднять на них руку преступление, осуществление же его, настолько безумная мечта, что, пожалуй, сродни геройству.