Осада (СИ) - Кирилл Берендеев

Стрельба не утихала, но ответа все не было. Наверное, мертвые подошли вплотную к толпе, их просто пытались отогнать. Значит, уже не рассчитывали сдержать прорыв, принимали меры безопасности.

Заговорил пулемет БМП. Зарокотал, гул пронесся над головами и затих внезапно. Снова стрельба одиночными, очереди тут неуместны, и новая порция тишины. Они продолжали двигаться вперед, медленнее, чем раньше, вероятно, голова толпы уже остановилась перед надежно охраняемым заслоном на въезде в город.

– Гражданин начальник, – изумленно воскликнул Тетерев, пытаясь изобразить на лице приветственную улыбку. – И ты тут. Тоже решил в кольцо перебраться?

Мужчина порядком за сорок, одного с ним роста, но иной конституции, сухой и жилистый, шел неподалеку; услышав слова авторитета, усмехнулся в ответ, подошел поближе, увидев его, банда почтительно расступилась, вероятно, и им он был знаком не меньше. Тетерев представил мужчине Кондрата и Настю, посмотрев на девушку, тот качнул головой, и спросил, будто бы рядом никого и не было:

– А она твоя подружка или так?

– Или так, – тут же ответил Тетерев, странно усмехнувшись в ответ, Настя нервно дернулась, но смолчала, Кондрат посмотрел на нее искоса, сжал губы, поняв, что Тетерев не обещал ей продолжения истории в Москве. Оно и логично, банда пойдет в одну сторону, а подружка в унылые осенние ночи. Дьяк, невесть как прибившийся к ним, в третью. Затем Тетерев представил собеседника:

– А это последний честный мент, какого я знаю, и тот уже в отставке. Гражданин начальник Михалев.

– Далеко путь держишь? – спросил Михалев, оборачиваясь на банду, впрочем, те молчали и довольно странно смотрели на своего вожака. Тетерев помолчал, тоже глянул в ответ на подельников и, пожав плечами, заметил:

– Можно сказать, провожаю.

До развязки оставалось не больше километра, она уже выплыла из тумана, полуразрушенное трехэтажное сооружение, ощетинившееся тяжелым оружием бронетехники, загороженное бетонными плитами, блоками, стальными решетками, мешками с песком, земляным валом и рвом. Добротное сооружение, способное выдержать не одну атаку. И тем не менее, не один уже раз прорываемое толпой беженцев.

Настя резко обернулась. Прижалась, оттеснив Михалева, к Тетереву.

– Ты все же сдержись слово, сдержись, несмотря ни на что? – он не отвечал. – Зачем, объясни еще раз, тебе это все?

– Извини, – тихо ответил тот. – Но мне как раз всего этого и не надо. Я просто тебя провожу и…

– А там мне что делать, скажи? Без тебя.

– Не надо. Ты и сама знаешь, что делать. Попробуй выжить хотя бы.

– Но без тебя.

– Без меня. Это не так сложно, как ты думаешь.

– Ты издеваешься надо мной, – она уже кричала, не сдерживаясь, никого не стесняясь. Впрочем, на нее никто не обращал внимания. В толпе они были, словно в пустыне. – С самого начала издевался. Как встретил. Решил пригреть. А теперь…. Милый, – это было сказано с заглавной буквы, тихо, но так, что всякий услышавший, вздрогнул, не стал исключением и сам Тетерев. –  Милый, давай пойдем дальше. Не оставайся тут. Ну зачем тебе это все? Зачем?

Тетерев упорно молчал, продолжая двигаться, молчали и его дружки, Микешин и Михалев, немного отстранившийся, давший спокойно выплакаться последний раз Насте на груди своего сиюминутного любовника.

– Скажи, зачем ты из меня делаешь вестника смерти. Ведь я знаю, что с тобой будет, почему ты остаешься. Ведь завтра тут одни развалины и мертвые останутся. Ты знаешь, я знаю, ну почему ж не хочешь. От меня все уходят туда, все, родители, друзья, приятели, любовники, знакомые и незнакомые, все, с кем бы ни переспала, с кем бы ни перемолвилась словом, все уходят. И тот, что мне цветы подарил, и тот, что из Рязани вывез. Никого больше нет. Теперь ты… – голос становился все глуше и глуше, пока не оборвался. Настя замолчала, неожиданно резко отстранилась от Тетерева и пошла одна.

– Я провожу тебя до Москвы, посмотрю, чтоб ты благополучно пересекла границу. На этом все равно мое время закончится, уж извиняй, – он вздохнул и добавил: – Прости, мы ведь обо всем договаривались, еще вчера, позавчера. Ты согласилась, – Настя не ответила, Тетерев посмотрел на нее и замолчал сам. Так они добрались до развилки, по дороге стали попадаться брошенные блокпосты – все войска отошли к эстакадам, валам и рвам, бетонным глыбам, к своей крепости, из которой и поджидали пришлецов. До рубежа оставалось всего ничего, пара сотен метров. Тех метров, что еще предстояло пройти.

Толпа остановилась, глядя на ощерившиеся мелкокалиберными пушками и крупногабаритными пулеметами ворота в новый Вавилон. Задние еще напирали на передних, но первые уже встали, прикидывая, каковы окажутся их шансы на преодоление этой преграды, сколько человек поляжет, прежде, чем войска отойдут, решая, что свою задачу на сегодня выполнили. Где-то заклацали передергиваемые затворы автоматов. На мгновение их заглушил шум пролетевшего «Ми-28», вероятно, возвращавшегося с рейса, – под крыльями уже не осталось ракет, вероятно, и тридцатимиллиметровые гранатометы тоже были пусты, в любом случае, жуткая боевая машина двигавшаяся в столицу на крейсерской скорости, не сбавила оборотов, не снизилась, лишь чуть сменила траекторию движения – минута, и вертолет уже исчез, затерялся среди строений внутри «пятого кольца».

Тишина продолжалась недолго, едва вертолет исчез, как из толпы донеслось предупреждающее шипение, хлопок – и приведенный в действие гранатомет, судя по крикам, обжегший струей газов кого-то из неосторожных зрителей, неосмотрительно оказавшихся позади него, ударил в угол ближайший блокпост. Разрыв шарахнул по ушам, бетонная крошка полетела во все стороны, где-то, уже с противоположной стороны, застрочил пулемет, странно, сперва в воздух, словно, лишний раз предупреждая. Толпа бросилась к ближайшим развалинам, надеясь укрыться, впрочем, не вся толпа, кто-то на грузовике, попытался таранить стрелявший блокпост, в последний момент выпрыгнул, но неудачно, сам же попав под колеса тяжелой фуры, двигавшейся следом. Сгоревших автомобилей вокруг крепости находилось в избытке, скорее всего, всякий раз толпа прибегала к подобному средству воздействия, как самому проверенному и надежному.

Тетерев рванулся к полуразрушенному дому, что они только прошли, за ним находились пруды, именно туда они и направились, бегом, как можно скорее, вслед за остальными, он отчаянно пригибал Настю к земле, чтобы…

Взрыв потряс небо и землю. Немыслимое количество тротила подняло фуру, врезавшуюся в ежи, в нескольких метрах от блокпоста, а следом и все металлоконструкции, находившиеся подле, волна сдвинула, словно костяшки домино, плиты поста, часть, не выдержав, рухнула внутрь, шквальный огонь, ведшийся по машине, прекратился немедля. Огненный шар прокатился по округе, выжигая всех, кто не успел укрыться, не разбирая, своих и чужих. В тот миг замолчало все, на несколько мгновений воцарилась тишина.

А затем БТРы задергались, зафырчали. И начали медленно отходить, освобождая дорогу. Сегодня они действительно не собирались сдерживать толпу до последнего, не собирались сражаться со стотысячной массой людей. Предпочли просто обозначить сопротивление. И удостоверившись, что потери с обеих сторон имеются, вполне достаточные для обозначения прорыва, пропустили, выбросив белый флаг, покрытый кровавыми пятнами.

Все знали, что внутренним войскам был отдан приказ самого министра держать Москву от беженцев, сколько возможно, отходить только в крайнем случае. Словно в издевку над здравым смыслом, приказывающее всякий раз сражаться со своими, ради своих, совершеннейшая бессмыслица, и в то же время, апофеоз властного всеподавляющего командования, не только солдатами, всем оставшимся, да и прежде имевшимся миром. Апофеоз самой власти, забившейся в самый центр столицы, оградившейся дополнительными кордонами от простых смертных и смертных, уже принявших свою смерть, ее царствования, ее безумного, бесчеловечного, бессмысленного всесилия.

И все же приказ исполняли. Такие же вроде бы люди, как казалось на первый взгляд. Только давно уже мертвые, и совсем иначе, нежели зомби. Не снаружи, глубоко внутри, именно там начиналось их медленное гниение, их распад, поражавший сперва головной мозг, разрушавший его, и когда тот был окончательно разрушен, оставался лишь спинной, способный воспринимать команды, пусть самые безумные, и действовать по уставу, пускай он уже потерял всякий смысл, тупо сжимать автомат Калашникова и высчитывать свои и чужие потери, дабы потом, на поверке, отчитаться в исполнении, получить благодарность, повышение, отрапортовать и снова действовать строго по инструкции, ни на йоту не отходя от спущенного с самого верха постановления. Да и те, кто прорывались, тоже принимали эти условия, соглашались на гекатомбу, и высчитав необходимое количество павших, заживо сгоревших при взрыве фуры, увидев, как разъезжается тяжелая техника, перемалывая хрупкий асфальт точно сахарную пенку, возликовали, позабыв, позапамятовав напрочь об усопших, бросились вперед, не разбирая дороги, жаждая одного – пройти. Ведь жертвоприношение холодному московскому солнцу сделано, потери имеются, все согласно постановлению, значит, можно не бояться, можно считать себя уже частью нового Вавилона, жадно пожиравшего всякого, вошедшего в него.