Моя последняя любовь. Философия искушения - Джакомо Казанова

нищей. Ирэна уверяла меня, будто ни разу не нарушила супружеский долг, хотя и не отпугивала чрезмерной строгостью тех воздыхателей, кои были достойны послаблений. Все ее удовольствия в Триесте ограничивались тем, что она приглашала к ужину четырех-пятерых близких друзей. Сии собрания были лишь предлогом для карточной игры, в которой сама Ирэна держала банк и превосходно с этим управлялась. Она пригласила и меня, на что я обещал прийти в тот же вечер после театра, намереваясь ограничиться мелкими ставками, ибо сие развлечение было строжайше запрещено полицией.

Все собравшиеся, кажется, семь или восемь юношей, были влюблены в Ирэну, что мешало им видеть, с какой ловкостью сия принцесса срывала банк. Я чуть было не рассмеялся, приметив, что она хотела испытать этот свой талант на мне, но, впрочем, не произнес ни слова и, лишившись нескольких флоринов, спокойно удалился вместе со всеми. Это была сущая безделка, но мне не понравилось, что Ирэна обошлась со мною, как с неопытным новичком. Утром следующего дня я пошел в театр на репетицию и сделал ей комплимент по поводу вчерашней ловкости. Вначале она притворилась непонимающей, а на мои дальнейшие настояния отвечала, что я ошибаюсь.

– Коли так, моя милая, вы пожалеете, что солгали мне.

После сего она переменила тон и хотела возвратить проигранные мною деньги, приглашая даже войти наполовину в ее банк. Я отверг оба эти предложения и заявил, что никогда более не появлюсь в ее собраниях.

– Остерегайтесь делать вашим приятелям чрезмерные кровопускания, – сказал я ей. – Первый же скандал кончится для вас очень плохо. То ремесло, которым вы теперь занимаетесь, приносит беду.

Через несколько дней Ирэна явилась ко мне в сопровождении Питтони, увлеченного ею. Для нее это было истинным счастием, ибо в скором времени один из близких ее друзей обвинил ее в шулерстве и без могущественного вмешательства директора полиции она попала бы в тюрьму.

К середине великого поста Ирэна уехала из Триеста вместе со всей труппой. Читатель встретится с нею через пять лет, в Падуе, когда я вступил в близкие отношения с ее дочерью…

Заключительное примечание французского издателя

На этом кончаются Мемуары Казановы, написанные им самим. То ли он не продолжал свое повествование, то ли посчитал уместным изъять из него последнюю часть. Во всяком случае, это все, что осталось от него.

Конец одиссеи

Глава из книги Бонами Добре «Три фигуры восемнадцатого столетия. Сара Черчилль, Джон Весли, Джиакомо Казанова», Лондон, 1962 г.

Так и продолжались эти бесконечные странствия… Казанова не признается, что уже устал, хотя друзья и говорят ему безо всякой жалости, что он выглядит поразительно старше своих лет. Но что может ждать стареющего мужчину, который непременно желает оставаться молодым? Куда ехать изгнанному почти изо всех европейских столиц? Конечно же в Венецию! Во время бесцельной перемены мест его компас неизменно указывал на любезное отечество. Продолжая карточную игру, беседы с философами, рассуждения о поэзии и все еще любовные дела (хотя его рассказы об этом становятся все менее и менее убедительными), он одновременно писал и, в частности, выпустил «Опровержение венецианской истории Амело де ла Уссэ», что должно было возвратить ему милость правительства. И, наконец, в 1773 году, после шести лет беспорядочных скитаний, когда удавалось перебиваться лишь с величайшим трудом и былая удача возвращалась уже совсем редко, он почти достиг своей цели и обосновался в Триесте. А осенью 1774 года в награду за какую-то тайную услугу ему к великой радости было позволено вновь плавать по счастливым каналам, которые так долго преследовали его в сновидениях. А нам лучше всего как можно быстрее, не поднимая глаз, пробежать следующие восемь лет, когда утонченный авантюрист, миллионер-метеорит, фантастический любовник добывал себе хлеб как агент Инквизиции! И во всей Венеции только одна бедная торговка соглашалась любить его. Но даже эти унижения оставались тщетны. Напрасно в доносах обличал он ужасающую безнравственность города и перечислял все богохульные и непристойные книги, обращавшиеся среди жителей. Хозяева оставались недовольны и ничем не вознаграждали его, кроме жалких подачек. Правда, он был принят в домах патрициев, благодаря тому, что его беседа оставалась неподражаемо занимательной. Он пытался использовать труппу французских комедиантов; начал издавать театральный журнал «Курьер Талии», но неудачно; шумно осуждал деизм Вольтера; принялся переводить гомеровскую «Илиаду» итальянскими восьмистишиями, однако иссяк после восемнадцати песен; написал обширный труд о смутах в Польше, но напечатал из семи томов только три. Он так и не преуспел, хотя одно время был даже секретарем у маркиза Спинолы. «Или я не гожусь для Венеции, или Венеция не создана для меня», – жаловался он. И, наконец, последовала неизбежная катастрофа. Будучи в одном патрицианском доме, он во время ссоры оказался перед выбором – или предстать в глазах общества трусом, или злоупотребить гостеприимством хозяев. Дабы отомстить за это невыносимое положение, он выпустил пасквиль против обеих сторон. Книга была задержана, а дружеские дома закрылись для него. Ему объявили, что вряд ли он найдет себе какое-нибудь применение в Венеции.

И вот, во второй раз, уже в пятьдесят восемь лет, с пожелтевшими зубами, в каштановом парике взамен собственных волос, потрепанный авантюрист отправляется без гроша к седеющей неизвестности. Он возлагает все надежды на Париж, особенно, по некоторым причинам, на д’Аламбера. Однако тот недавно умер, а сама столица изменилась, и отнюдь не в лучшую сторону. Все-таки Казанова изобразил уверенность, посещал заседания Академий, но скоро уехал в Дрезден вместе с братом Франческо, королевским живописцем, а оттуда – в Вену, где брат, благодаря князю Кауницу, вполне преуспевал. Но Джиакомо не был столь удачлив. Некоторое время он служил секретарем у венецианского посланника, однако такое существование было не по нему даже на старости лет. Он все еще любил развлекаться искусствами, делать новые знакомства и поддерживать старые и вообще вести рассеянную жизнь. Среди его новых друзей был Да Понте[56], человек такого же толка, как и он сам. Да Понте рассказывает, что когда однажды они гуляли с Казановой, тот вдруг искривился лицом, заскрипел зубами и бросился через улицу на какого-то человека с криком: «Негодяй, я поймал тебя!» Это был Коста, тот самый лакей, который похитил у него шкатулку с драгоценностями мадам д’Юрфэ. Да Понте оттащил Казанову, но Коста вскоре стал распространять стишки, в коих утверждал, что научился воровать у самого Казановы и тому лучше прикусить язык. Казанова рассмеялся и сказал: «А ведь мерзавец прав». Он дружески расстался со своим бывшим