Моя последняя любовь. Философия искушения - Джакомо Казанова

зал заседаний, судья и обе стороны были уже на месте. Фермера защищал почтенного вида старец, зато адвокат графа имел вид продувной бестии. Рядом с ним сидел сам Торриано, изображая презрительную улыбку могущественного вельможи, намеревающегося изничтожить наглеца, не сдавшегося после первого удара. В суде собралось все семейство несчастного фермера: жена, братья, сестры и дети. Две дочери бедняка показались мне созданными для того, чтобы выиграть самый безнадежный процесс. Вид сих несчастных, облаченных в лохмотья и с глазами, полными слез, возбуждал искреннее сочувствие, и втайне я желал им полного успеха. Мне сказали, что каждый адвокат имеет право говорить два часа, однако же выступавший с апелляцией закончил свою краткую и убедительную речь через двадцать минут. Он представил судьям подписанные графом квитанции до того дня, когда фермер был прогнан за то, что как честный отец не хотел отпускать своих дочерей в замок к господину графу. Затем с величайшим хладнокровием и точностью адвокат обратил внимание на счетные книги графа, по поводу которых приведенные к присяге сведущие люди подтвердили небрежность в записях. Он тут же указал на совершенно явные подделки и предложил предать суду тех, кто повинен в этом мошенничестве, содеянном по приказанию Торриано.

В заключение защитник потребовал от имени своего клиента снять с последнего все судебные издержки и присудить ему возмещение за потерянное время и ущерб репутации.

Ответ адвоката, защищавшего честнейшего графа, продлился бы более двух часов, если бы суд не велел ему остановиться. Речь эта состояла из одной лишь клеветы и оскорблений против всего света – крестьянина, его защитника и даже самих судей, коим он осмеливался угрожать, ежели они окажутся достаточно честными и осудят благородного графа. Сей человек был или пьян, или повредился в рассудке, и я умер бы от скуки, не будь здесь отменного развлечения, заключавшегося в рассматривании физиономий членов суда, тяжущихся сторон и публики. Когда судьи удалились в комнату совещаний, Торриано подошел спросить мое мнение.

– Может быть, вы и правы, но все равно проиграете только из-за того, что суд захочет наказать вашего адвоката.

Через час секретарь вручил защитникам обеих сторон по небольшому листку. Торриано с живостью схватил бумагу и, быстро взглянув, громко рассмеялся. Я подумал, что он выиграл, однако в самом деле случилось обратное: суд постановил считать фермера графским кредитором, взыскать с Торриано судебные издержки и годовой заработок в его пользу. Хоть граф и смеялся, но смех этот был вымученный, и под ним проступала краска гнева. Что касается адвоката, то этот человек явно нуждался в утешениях, и граф сунул ему в карман дюжину цехинов.

– Вам остается только один выход – послать апелляцию в Вену, – сказал я Торриано. Он ответил, едва сдерживаясь:

– Я буду апеллировать другим способом.

На следующий день мы уехали из Гертца. Подавая счет, хозяин гостиницы сказал, что я могу не платить, и тогда расход будет отнесен на счет графа. Этот и два предыдущие случая подобного рода красноречиво свидетельствовали, что мне предстоит провести шесть недель в обществе опасного оригинала.

В Спессу мы прибыли в два часа пополудни. Графский замок, построенный на горе, представлял собой большую башню совершенно невыразительной архитектуры. Обстановка комнат, составленная из мебели готического стиля, также не являла собой ничего примечательного. Торриано показал мне все в подробностях, вплоть до погреба и чердака. По окончании осмотра он проводил меня в маленькую каморку нижнего этажа, которая слуховым окном выходила во двор, и посему была лишена воздуха и солнца. Здесь же стояла кровать, показавшаяся мне подозрительной, кресло с отломанными колесиками, колченогие стулья и разваленный секретер.

– Вот и ваша комната, – сказал он, – как вам нравится? Мой батюшка, столь же страстный любитель наук, как и вы, просто обожал ее.

– У него был отменный вкус! – ответил я, слегка улыбнувшись.

– Сей апартамент имеет два больших преимущества – здесь вы никого не видите, и вас никто не видит.

– Охотно верю, ведь сюда и свет-то еле проникает.

– И вы будете наслаждаться здесь полнейшим спокойствием.

– Чувствительно вам признателен.

Я благодарил его с иронией, но сам задыхался от гнева, однако сей скот так ничего и не приметил. Обедали поздно, и поэтому ужина вообще не подавали. Кушанья оказались недурными, но зато вино было совсем скверное. Правда, Торриано хвалил свой погреб, и я сделал ему комплимент, притворившись, что принял слова его за чистую монету, но в опровержение собственных похвал пил одну только воду.

– Вы много едите и ничего не пьете, – сказал граф.

Я ничего не ответствовал на сию выходящую из ряда неучтивость. Через минуту граф резко поднял бокал и объявил, что сам он уже отобедал, а я могу оставаться за столом. Его новая выходка лишила меня аппетита, и я удалился к себе в комнату совершенно разъяренный. Время после обеда ушло на разбор бумаг, относившихся ко второй части моей «Истории польской смуты». В сумерках я вышел, чтобы спросить света, но звал и кричал понапрасну – никто меня не слышал. Пришлось с ругательствами возвращаться в свою трущобу. Какой вечер! И проклятый Торриано почитает это гостеприимством! Наконец, по прошествии получаса, лакей, похожий на крестьянина, принес мне вонючий канделябр. Неужели нельзя было дать восковую свечу или хотя бы лампу? Однако же я не сказал ни слова, решившись ни на что не жаловаться, а только спросил у сего деревенского чучела, определен ли ко мне в услужение хоть кто-нибудь.

– Конечно, сударь, совершенно верно.

– Так это ты?

– Конечно, сударь, то есть нет.

– Тогда пошли ко мне человека, которого назначил господин граф.

– Мы все готовы служить Вашей Светлости.

– Однако же моя светлость звала целых четверть часа, и никто не шел.

– Значит, вы кричали слишком слабо.

– Но, в конце концов, я желаю знать, кто будет убирать завтра утром мою комнату.

– Это делает служанка, потому что с утра мы работаем на пашне.

– Значит, мой ключ у служанки?

– Сударь потерял свой ключ?

– Да нет же, ключ от этой комнаты.

– Сударь шутит, ведь она не запирается.

– А как тогда закрываются двери?

– Их оставляют открытыми.

– Я не привык к подобным обычаям.

– Тогда сударю лучше поставить кровать поперек двери, или же я могу купить навесной замок.

Я едва не расхохотался на столь остроумное предложение. Мои обстоятельства с каждым часом менялись от плохих к еще худшим. Тем не менее я заставил себя сдержаться и отослал прочь сего служителя плуга. Затем я загородил дверь и сел работать. Не имея под рукой щипцов и пытаясь заменить их ножом, я имел несчастье