Лев Троцкий - Георгий Чернявский

Возвратившись в Койоакан, Троцкий объяснился с Фридой. Любовные отношения были прерваны. По просьбе Льва Фрида возвратила ему его письма. Лев мотивировал свое требование тем, что письма могут оказаться в руках «ГПУ», о чем вскоре Фрида рассказала Жану Хейженоорту, с которым поддерживала дружеские отношения. Хорошо информированный многолетний секретарь Троцкого Хейженоорт писал: «Оба они (Троцкий и Кало. — Г. Ч.) решили отойти друг от друга. Фрида чувствовала, что она привязана к Диего, а Троцкий испытывал те же чувства по отношению к Наталье. В то же время последствия скандала могли быть очень серьезными и зайти слишком далеко».[1408] К словам Хейженоорта можно добавить, что сам он стал любовником Фриды через непродолжительное время после ее разрыва с Троцким.[1409]

Прекратив интимную связь, бывшие любовники сохранили формальные дружеские отношения. В честь 7 ноября 1937 года Фрида подарила Льву автопортрет (известный под названием «Между портьерами») с надписью «Льву Троцкому с глубокой любовью я посвящаю эту работу». Увы, Лев Давидович к этому времени настолько охладел к Фриде и настолько безразличным было ему и это произведение, и ее искусство, что при переселении из «Голубого дома» он даже не взял его с собой. Позже портрет оказался в одном из музеев Вашингтона.[1410]

Последний раз Троцкий встретился с Фридой Кало в начале января 1939 года перед ее отплытием во Францию с гуманитарной миссией по оказанию помощи беженцам из Испании, где победой генерала Франко завершалась гражданская война.[1411]

Вскоре после Фриды у Троцкого было еще одно недолгое любовное приключение, о котором вскользь упоминает Ж. Хейженоорт, — даже имени секретарь Троцкого не назвал, сказав лишь, что это была также молодая женщина, но адюльтер носил «другой характер».[1412] Видимо, на этот раз речь шла о мимолетном чисто физическом увлечении.

Тем временем, едва высадившись на французский берег, Фрида Кало получила известие, что между ее мужем и Троцким произошел разрыв. Это ее не очень удивило, поскольку еще в предыдущие месяцы между художником и политиком наметилось охлаждение, связанное не с бывшими амурными делами, а с соображениями политического престижа. Дело в том, что Троцкий, взявший на себя обязательство перед президентом Карденасом не вмешиваться во внутренние дела Мексики, в 1937–1938 годах публиковал некоторые статьи с оценкой мексиканских событий за подписью Д. Риверы. Троцкий даже написал текст приветствия, которое Ривера от своего имени направил учредительной конференции IV Интернационала.[1413]

Своего рода подготовкой к этому документу были дискуссии Троцкого, Риверы и приехавшего в апреле 1938 года в Мексику видного французского писателя-сюрреалиста Андре Бретона, который недолгое время поддерживал Троцкого. Собеседники решили написать совместный манифест о задачах революционного искусства. Договорились, что черновик напишет Бретон, но вскоре выяснилось, что талантливый прозаик и поэт в публицистике был не силен. Сначала Троцкий испестрил его текст исправлениями, а затем отбросил его и написал новый документ.[1414] Текст был назван «За свободное революционное искусство!».[1415] В нем содержался призыв к созданию независимой федерации революционных деятелей искусства. Обращают на себя внимание некоторые пассажи, которые звучали неординарно для Троцкого. Он провозглашал: «Если для развития материальных производительных сил революция вынуждена учредить социалистический режим централизованного плана, то для умственного творчества она должна с самого начала установить и обеспечить анархический режим индивидуальной свободы». Были ли эти и подобные высказывания выражением искреннего поворота Троцкого к свободе взглядов в области художественной культуры или же являлись тактическим ходом, продиктованным общением с выдающимися творцами? Весь строй мышления Троцкого свидетельствует в пользу второго предположения. Манифест был опубликован за подписями Бретона и Риверы (имя Троцкого не упоминалось) во многих печатных органах.[1416]

Постепенно ничего не смысливший в политике Диего начал считать себя экспертом в этой области и, возможно, даже поверил в собственное авторство текстов, которые были написаны действительно опытным политиком. Во всяком случае, Фрида явно уверовала в публицистические способности своего супруга. В одном из ее писем 1938 года говорилось: «Он (Диего. — Г. Ч.) пишет статьи для газет, которые вызывают большой шум, он защищает Четвертый Интернационал изо всех сил и он в восторге, потому что здесь Троцкий».[1417]

В результате всего этого Ривера стал делать скандальные заявления, которые под крупными заголовками появлялись в мексиканской печати, компрометируя и самого автора заявлений, и Троцкого, давая пищу для злобной кампании просталинской мексиканской компартии. Особенно неприемлемым для Троцкого было изменение позиции Риверы в отношении Карденаса, которого Диего стал резко критиковать, обещая поддержать на следующих выборах другого кандидата. Требования Троцкого прекратить эти выступления успеха не имели. Диего стал чувствовать себя политическим вождем.

В начале ноября 1938 года он преподнес Троцкому свое очередное произведение, заявив, что оно лучше отражает действительность, нежели все творения Льва. Это был вырезанный из куска сахара череп, на котором значилась надпись «Сталин». Троцкий счел эту работу безвкусицей, потребовал, чтобы художник забрал назад подарок. Взаимное раздражение усиливалось. После одного из требований Троцкого прекратить безответственные выступления Диего устроил истерику, и между друзьями произошел разрыв.

Чувство ревности к разрыву никакого отношения не имело: Ривера, похоже, хладнокровно отнесся к недолгой любовной связи своей супруги с Троцким, которая прервалась почти за полтора года до этого, а дружеские отношения обоих деятелей тем не менее продолжались. К чести обоих — и Троцкого, и Риверы, — ни один из них после разрыва отношений не упрекнул другого публично ни единым словом.[1418] Весьма корректно вела себя и Наталья Ивановна, которая внешне сохранила дружелюбное отношение к Фриде Кало, да и в воспоминаниях упоминала о ней вполне позитивно.[1419]

В сложившихся условиях Троцкий с супругой, секретарями и охранниками в конце апреля или начале мая 1939 года покинул «Голубой дом» и переехал в находившееся неподалеку, на авенида Виена, мрачноватое здание, где провел отпущенный ему судьбой последний год с четвертью жизни.[1420]