Лев Троцкий - Георгий Чернявский

Когда в середине 1936 года между несколькими мексиканскими группами сторонников Троцкого было достигнуто согласие о создании единой организации и была воссоздана существовавшая ранее Лига коммунистов-интернационалистов, Диего Ривера вошел в состав ее Политического бюро.[1394]

Первые два года пребывания Льва Давидовича в Мексике Ривера оставался его покровителем во всех делах, кроме тех, которые были прямо связаны с политикой. Человек буйного темперамента, со странностями, присущими подчас высокоталантливым людям (он, например, появлялся на людях, в том числе на президентских приемах, с попугаем на голове), Ривера был бунтарем в искусстве и переносил это настроение на политику, о которой мог судить только понаслышке. Он был эмоциональным, чувственным «троцкистом», ибо работ Троцкого не читал и в его идеях не разбирался. Троцкий был для Риверы героической фигурой, достойной художественного воплощения, и он действительно теперь многократно создавал его образ на своих фресках.

С первых дней Троцкий полюбил Койоакан — излюбленное художниками место. В письмах сыну в Париж Троцкий в обычно не свойственных ему тонах восхищался всем, с чем сталкивался, — климатом, фруктами, людьми.[1395] Такое настроение стало фоном последней его любовной интриги.

Несмотря на занятость и Льва Давидовича, и Фриды (Троцкий готовился к контрпроцессу, Кало в это время создала несколько своих лучших полотен), они стали проводить какое-то время наедине.[1396] Как-то получилось, что они одновременно устраивали перерывы в работе, чтобы подышать свежим воздухом, и встречались в патио. Постепенно перерывы все более затягивались, и результат был именно таков, какого можно было ожидать.[1397]

Фрида вряд ли испытывала серьезные чувства к Льву (в разговорах с подругами и сестрой Кристиной она называла его «маленьким козлом»[1398]), но увлеклась им как человеком знаменитым. Кроме того, она стремилась при помощи адюльтера с «учителем» своего мужа как-то унизить Диего, отомстить ему за многочисленные измены. Как юноша, Троцкий бегал за ней по патио (понятно, это был скорее шуточный бег, ибо быстро Фрида не могла передвигаться). Позволив себя поймать, она уводила его в собственную спальню с огромной ортопедической кроватью,[1399] поначалу вроде бы для того, чтобы полюбоваться висевшими там ее произведениями. Когда свидания в «Голубом доме» оказывались невозможными, Фрида принимала Льва в соседнем доме своей сестры Кристины.[1400]

Любовные игры продолжались за обеденным столом, в присутствии Натальи. Их замечали секретари и охранники, что делало положение супруги Троцкого унизительным. Наталья страдала молча, понимая, что застольные беседы ее мужа и Фриды на непонятном ей английском языке выходят за пределы политики и бытовых тем. Во всяком случае, слово «love», которое нередко звучало, Наталья Ивановна понять могла.[1401]

В конце июня или в первых числах июля 1937 года напряжение во взаимоотношениях Льва Давидовича и Натальи Ивановны настолько возросло, что между ними произошло объяснение. Они решили временно расстаться, чтобы обдумать создавшееся положение и принять решение на будущее. Лев Давидович уехал на гасиенду правительственного чиновника Ландеро, друга Риверы, примерно в 150 километрах от Мехико. Наталья Ивановна осталась в Койоакане. Находясь три недели вдали от возлюбленной (Фрида приезжала один раз с большой компанией, и они даже не поговорили наедине), Троцкий попытался взвесить сложившееся положение. Сознавая, что дальнейшая связь с Кало осложнит политическую деятельность, остававшуюся главным смыслом его жизни, будет крайне отвлекать его внимание, время и силы, сможет скомпрометировать его как «большевика-ленинца», он решил положить конец адюльтеру.

Из сельского уединения Лев Давидович начал ежедневно писать письма жене, заполняя их нежными выражениями, воспоминаниями прошлого, красноречивыми описаниями своих чувств и даже сексуальными обещаниями с использованием ненормативной лексики.[1402] В письме от 19 июля 1937 года Лев фактически просил прощения у жены, которая тяжко переживала происходившее.

Перед этим Наталья с горечью напоминала ему, что «все люди ужасно одиноки по существу», что его «рецидив (то есть новое увлечение дамой. — Г. Ч.) обескуражил. О, если бы можно было изжить его, как изживается рецидив физической болезни. Как я сегодня ночью, просыпаясь, чувствовала твое сдержанное волнение, твои сомнения, твое мученичество и боязнь мучительства, борьбу с самим собой и необходимость для спасения нашей жизни продолжать и то, и другое». Из другого письма видно прямо депрессивное состояние: «Не хочется видеть людей, жизнь кругом, суету… Не хочется есть… Мне хочется упасть на пол и не вставать больше».[1403]

Лев Давидович, в свою очередь, писал, что он «отошел от того эпизода, который занимал нас все последнее время». «Хочется вырваться из одиночества, слиться с тобой до конца, растворить всю тебя в себе, вместе с самыми затаенными твоими мыслями и чувствами», — писал красноречивый супруг, чувствуя вину за боль, которую доставил женщине, делившей с ним тяготы многолетней эмиграции, напряженной работы, потери близких. «Она для меня — никто. Ты для меня — все. Не надо, Ната, не надо, умоляю тебя», — говорилось в другом письме.[1404]

Троцкий буквально превзошел самого себя в письме от 19 июля, в котором просто щеголял, как он выразился в следующем послании, своим «юнкерством».[1405] Рискну это письмо процитировать: «Как только приехал сюда, ни разу не вставал мой бедный х… Как будто нет его. Он тоже отдыхает от напряжения тех дней. Но сам я весь, помимо него, — с нежностью думаю о старой, милой п… Хочется пососать ее, всунуть язык в нее, в самую глубину. Наталочка, милая, буду еще крепко-крепко е… тебя и языком, их… Простите, Наталочка, эти строчки, — кажется первый раз в жизни так пишу Вам».[1406] Представляется, что это интимное страстное письмо стало началом примирения. Наталья ответила на него: «А кончается это письмо, действительно, так, как никогда не изволили писать, мой родной, старый возлюбленный». Это были явные слова прощения.

Ко времени возвращения Троцкого из «отпуска» в конце июля непостоянная Фрида также полностью охладела к своему пожилому любовнику. Вряд ли в ином случае она воздержалась бы от интимных встреч с ним на лоне природы. В июле 1937 года Фрида писала своей подруге Элле Волф (жене американского публициста и одно время сторонника Троцкого): «Я очень устала от старика».[1407]