Я возьму твою дочь - Сабина Тислер

Лицо Хеннинга Альтмана было неподвижным и застывшим. Он старался не встречаться глазами с сыном, и по его виду никоим образом нельзя было определить, что творится у него в душе. Однако Энгельберт знал, как напряжен его друг и что его поведение является не чем иным, как контролируемым страхом.

Доктор Энгельберт Кернер прервал судебное заседание для короткого перерыва на обед и назначил продолжение процесса на двенадцать часов тридцать минут.

В своей рабочей комнате он выпил четверть литра минеральной воды и распаковал бутерброд, который взял из дому. У него было полчаса покоя.

Он ел бутерброд и думал о Хеннинге, с которым их навсегда связала не только крепкая дружба, но и преступление.

Энгельберт и Хеннинг познакомились в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году на демонстрации против визита шаха и поселились вместе в старом доме в Штеглице. Энгельберт изучал юриспруденцию в Свободном университете Берлина, а Хеннинг — машиностроение в Техническом университете.

— Послушай, — однажды утром сердито сказал он Энгельберту, — мне это уже в зубах навязло! Бесконечные демонстрации, политические мероприятия, дискуссии перед аудиторией — все уже достало вот до куда! — Он провел рукой над головой. — Я счет потерял, на скольких демонстрациях и мероприятиях против чрезвычайных законов мы с тобой побывали. И что? Какая от этого польза? Никакой.

— Ну ладно, на конгресс во Франкфурте мы могли бы и не ездить.

— И не только на него. Энгельберт, мне все это надоело! Хватит. Мне эти кривляния осточертели!

В таком деструктивном настроении Энгельберт Хеннинга еще не видел. Обычно он был их движущей силой, и один ходил повсюду, если Энгельберт должен был писать какую-то работу.

— Я хочу вырваться отсюда куда-нибудь. К морю. Маленький шок от природы. Чтобы хоть чуть-чуть повеяло свежим воздухом.

— Понимаю. — Энгельберт грыз заушник своих очков.

— Поедешь со мной?

— А куда?

— К моим родителям во Фрисландию. У нас в доме есть свободная комната для постояльцев, сейчас она не занята, я вчера говорил по телефону с матерью. Мы можем там расположиться.

— А когда ты хочешь ехать?

— Немедленно!

— У меня в следующий вторник экзаменационная работа. Последняя, — возразил Энгельберт.

Хеннинг помрачнел.

— Она что, такая важная?

— Конечно. Я над ней три месяца работал.

— Ладно. Тогда пиши свою дурацкую работу, а в среду мы уедем. Согласен?

— Согласен.

И Энгельберт хлопнул по руке Хеннинга.

Им понадобилось добрых десять минут, чтобы на велосипедах добраться до дамбы, потому что пришлось ехать против ветра. Вода блестела на солнце, как настоящее море.

— А там купаться можно? — спросил Энгельберт.

— Да, можно! — крикнул в ответ Хеннинг.

Наверху, на дамбе, ветер налетел на них с новой силой. Был прилив, и на морских волнах красовалась корона из пены.

— Я думаю, сила ветра от семи до восьми баллов. Вот здорово! — Глаза Хеннинга блестели. — Время от времени нужно проветривать легкие, это помогает навести порядок в голове.

Энгельберт с ужасом думал о том, что еще час-два придется крутить педали на дамбе, потому что в таком эйфорическом настроении, в котором сейчас пребывал Хеннинг, он вряд ли в ближайшее время захочет возвращаться. Хотя был уже конец июня, Энгельберт пожалел, что не захватил с собой шарф или хотя бы шейный платок. Еще с детства он страдал ангинами и отитами, и уже чувствовал, что у него першит в горле. Он старался не дышать ртом и сжимал руль правой рукой, левой придерживая ворот куртки. Из-за этого у него не хватало сил давить на педали, и он постоянно отставал от Хеннинга.

Дамба простиралась перед ними, прямая как стрела. Узкая, вымощенная булыжником дорога, казалось, исчезала на горизонте, и ей не было конца. Она была усеяна овечьим навозом, и Энгельберт постоянно пытался объехать его, что очень усложняло управление одной рукой. Несколько чаек, издавая хриплые крики, парили над водой. Энгельберт понимал, что находится не в лучшей форме, и тосковал о чашке горячего чая, кресле и какой-нибудь книжке. Пусть даже это будет справочник по трудовому праву, который он как раз прорабатывал. Все же лучше, чем ехать на велосипеде по дамбе, на которой совсем никаких развлечений, разве что на горизонте еле виднеется какой-то корабль.

Через каждую пару сотен метров им приходилось останавливаться, открывать ворота в деревянных заборах и протаскивать в них велосипеды. Заборы нужны были для того, чтобы овцы с участков не разбредались по всей Северной Фрисландии.

— Тебе нравится? — спросил Хеннинг, когда они оказались уже у третьего забора.

Энгельберт лишь молча кивнул.

— Вот увидишь, когда мы вернемся домой, ты будешь чувствовать себя так, словно родился заново. А сегодня вечером мы еще и погуляем. Общество любителей игры в шары устраивает праздник, тебе определенно понравится.

Энгельберт сомневался в этом. Похоже, вечер в кресле отодвигался на неопределенное время.

Сначала Энгельберт решил, что это овца, одиноко стоявшая на дороге, но, когда они подъехали поближе, увидел, что навстречу им идет женщина. На ней была длинная черная юбка и слишком широкий пуловер, что показалось Энгельберту необычным для прогулки у моря.

Кроме того, она слегка подволакивала левую ногу, но это бросалось в глаза, только если присмотреться.

Хеннинг затормозил. Энгельберт прикинул, что женщине, стоявшей сейчас перед ними, на вид около тридцати лет. У нее были рыжеватые волосы и очень бледная, почти белая кожа. Ее глаза были серо-зеленого цвета, из чего Энгельберт заключил, что цвет ее волос натуральный.

— Привет, Неле! — сказал Хеннинг. — Это я, Хеннинг. Ты меня еще помнишь?

Неле кивнула и как-то странно улыбнулась. Так улыбаются люди, попавшие в чужую страну, если их о чем-то спрашивают, а они не понимают ни слова.

— Я снова здесь, Неле. У родителей. Приехал на пару дней.

Неле снова улыбнулась, еще шире.

— Как дела, Неле?

— О, о… — улыбнулась она. — О, о, о, ла, ла… — И добавила на нижненемецком простонародном диалекте: — Какие наши дела на старости лет?

Потом крутнулась перед ними.

— Здорово! Я рад, Неле.

Неле прикоснулась кончиком пальца к груди Энгельберта:

— А кто это?

— Это мой друг Энгельберт. Я хочу показать ему свою родину.

Неле засмеялась, затем вдруг стала серьезной и, не говоря ни слова, отвернулась от них.

— Пока! — крикнул Хеннинг, но Неле никак не отреагировала и пошла своей ковыляющей походкой дальше по дороге.

— Кто это? — спросил Энгельберт.

— Неле, дочь Бруно, кузнеца. Его единственная дочь. У нее не все в порядке с головой, но он безумно ее любит.

— Давай поедем домой, — попросил Энгельберт. — Хватит на сегодня, я уже устал.

На лужайке, рядом с домом пастора, были установлены палатки, навесы, длинные столы и скамейки. После обеда команда Ведеманнсзиля разгромила соседнее село Шойдорф в игре в шары. Ведеманнсзиль закатил шары на дороге на дамбе на двадцать метров дальше, чем Шойдорф, и с семи часов вечера все уже сидели за пивом, ржаной водкой и «Кюммерлингом».[43]

К ним подавали бутерброды с угрями, крабами и довольно жирной молодой селедкой «Матье» по марке пятьдесят за штуку.

В восемь часов к ним присоединились Энгельберт и Хеннинг, причем собравшиеся особенно бурно приветствовали Хеннинга.

— Я не могу в это поверить! Сам господин из Берлина оказал нам честь! — заорал Хауке.

Лицо у него было багрового цвета, и Хеннинг подумал, то ли это от шнапса, то ли оттого, что Хауке действительно рад видеть его.

— Ну, как твои дела?

И Хауке так хлопнул Хеннинга по плечу, что тот чуть не упал на стол.

— Хорошо, Хауке. А твои?

— Все в порядке. Ты же знаешь. И за это выпьем по рюмочке.

Остальные тоже обратили на Хеннинга внимание. Он обошел всех и обнял почти каждого, приветствовал то одного, то другого, пожимая руки или хлопая по плечу, и представлял Энгельберта.

В конце концов они сели за стол. Через пару секунд перед ними уже стояли две кружки пива, и Хауке сунул каждому по бутылочке «Кюммерлинга».[44]

Хеннинг открутил на своей пробку.

— Я не хочу, — пробормотал Энгельберт едва слышно. — Ты же знаешь, я вообще не переношу спиртного. Я теряю контроль над собой, а этого я боюсь.

— Не строй из себя черт знает что! — прошипел Хеннинг. — Не устраивай забастовку! Что они все будут думать о тебе, если ты не в состоянии выпить даже маленький «Кюммерлинг»! Закуси бутербродом, и все будет в порядке!

Энгельберт промолчал, решив сделать хорошую мину при плохой игре. Как и все остальные, он открутил пробку на своей бутылочке, зажал горлышко между зубами и, запрокинув голову, выпил. Правда, не стал присоединяться к хору голосов, скандировавших боевой клич на нижненемецком диалекте: «Не болтай — голову задирай!»