Рутгерс - Г. Тринчер

Вещи уложены в две крестьянские телеги. Пассажиры уселись. И под скрип немазаных колес пошло трясти по колеям и ухабам, по лесным и проселочным дорогам.

Возчик умело избегал селений и патрулей. К ночи были за чертой военного кордона. Остановились в маленькой деревеньке — людям и лошадям нужен был отдых. После тряской телеги сон на застланном соломой полу казался блаженством. С рассветом двинулись дальше. Тишину леса и полей лишь изредка нарушал отдаленный ружейный выстрел. За весь день ни селений, ни встречных. А вечером, когда тоненький серп луны едва освещал дорогу и усталые кони медленно двигались к уже недалекому дому, из темноты внезапно возник черный силуэт вооруженного всадника.

— Стой, предъявить документы.

В темноте с трудом разглядели форму чехословацкого корпуса.

Себальд достает из кармана уже раз выручившее его письмо к командующему чехословацким корпусом. Всадник, наклонившись с седла, читает документ, освещенный неверным светом зажигалки. Дорога свободна.

— Хорошо, что это был чех, — замечает Михельсон, — от белого мы не избавились бы так просто.

— А будь он хоть сам черт с рогами, — парирует Себальд. — Теперь уж мы доберемся до Москвы.

Далеко за полночь доехали до дома возчика. Спать, спать. И потом еще день отдыха в доме гостеприимного хозяина.

Как везде, как всегда, Себальд интересуется жизнью, настроением людей. Запас его русских слов невелик, он недостаточно понимает окружающих, и Михельсон неустанно переводит.

— Что ж, власть вроде подходящая: земля мужику — это правильно, и лесом пользоваться можно, — доверительно объясняет Себальду пожилой крестьянин. — Мы не против Советов, а вот насчет коммунистов сомневаемся.

С этим разграничением Советской власти и коммунистов Себальд встречается вновь и вновь. Советской власти — полное доверие, о коммунистах говорят с опаской. Попытки Себальда поставить между этими понятиями знак равенства встречают недоверчивым покачиванием головы.

Назавтра снова в дорогу, и к вечеру второго дня доезжают до Кузнецка. Здесь уже твердо Советская власть.

Сразу с утра в городской Совет. Наконец можно попрощаться с надоевшей ролью знатного иностранца, раскрыть свой партийный билет, рассказать об истинной цели поездки. Разрешение на проезд оформляется без всяких проволочек.

Поезд уходит вечером. А пока они бродят по городу, пользуясь каждым удобным случаем, чтобы еще раз произнести слово «товарищ». Потом сидят над номерами «Правды», вслушиваясь в каждое слово, которое переводит Михельсон.

— Смотри, Барта, Розин в Москве, — радуется Себальд. Тот самый Розин, с которым в Бостоне создавался первый номер «Интэрнэшионэлиста» и Манифест Лиги социалистической пропаганды, сейчас член президиума ВЦИК. В другом номере газеты большая статья голландской поэтессы Роланд-Гольст — старого товарища по партии. Мелькает еще много имен зарубежных друзей.

На следующее утро Пенза. В старинном дворянском особняке пензенский горсовет. Вопрос о поездке в Москву немедленно урегулирован. Потом обед в общественной столовой. Вечером Барта и Себальд встречаются с иностранными коммунистами. Это бывшие военнопленные австрийцы. У них свой клуб, своя газета на немецком языке.

Перед самым отъездом в Москву на вокзале последнее путевое приключение. Знаменитые чемоданы, иностранный говор, покорявшие белогвардейцев, смутили дежурного красноармейца.

«Жулики, спекулянты или, чего доброго, иностранные шпионы», — решает он. Себальд и Барта арестованы. Объяснения Михельсона и Райзмана не помогают. На всякий случай задерживают и их.

Конец недоразумению положил работник пензенской ЧК. Ознакомившись с документами арестованных, он для проверки связался с секретарем горсовета.

— Простите, товарищи. Вы свободны. Не обижайтесь, знаете, какое время.

Нет, они не были обижены, хотя московский поезд успел уйти.

— Красноармеец совершенно прав, — утверждает Себальд. — Мы, конечно, можем вызвать подозрение. Все равно, теперь уже ясно — 23 сентября мы будем в Москве.

КНИГА ТРЕТЬЯ

1918–1921 Встречи с Лениным. Амстердамское бюро, подготовка к Кузбассу (Советская Россия, Голландия, Италия)

Так вот она какая, Москва! Переполненные трамваи, торопливые пешеходы, извозчики. На домах красные флаги. На скорую руку написанные названия учреждений. Михельсон и Райзман едва успевают переводить и объяснять старое и новое назначение зданий. Как не похож этот город, живущий полной, напряженной жизнью, на безлюдную, разрушенную анархией и голодом Москву, которую так живописно рисовали буржуазные газеты!

Себальд готов часами бродить по улицам и площадям, вглядываясь в лица людей, вслушиваясь в обрывки разговоров. Но времени нет. В первый же день его захлестнула кипучая, деятельная жизнь.

Редакция «Правды». Надо передать письмо японских социалистов об их солидарности с большевиками. Московский Совет. Встреча с Чичериным и Караханом в Народном комиссариате иностранных дел.

Рутгерсам предоставляют комнату во втором доме Советов — бывшей гостинице «Метрополь».

Новые знакомства, старые друзья. Розин ведет его в Кремль, ставший резиденцией Советского правительства, знакомит с председателем ВЦИК Свердловым. Среди многочисленных обязанностей Свердлова — подбор руководящих кадров для ответственных отраслей хозяйства.

Инженера Рутгерса — опытного гидростроителя Свердлов направляет к Павловичу, руководителю строительных работ.

— Я договорился о работе, Барта, — рассказывает Себальд, вернувшись вечером домой. — Меня назначили генеральным инспектором водных путей.

Каждый день приносит новое. Однажды Себальд, придя домой, сразу сел за письменный стол. Перо скользит по бумаге. Он обещал сделать доклад для товарищей из ВЦИК, их интересует положение за рубежом.

В зале ВЦИК члены правительства и руководители партии. Ленина нет. Он еще не оправился после ранения. Себальд рассказывает об Америке, Японии, Голландии, о жизни в колониях, о поездке через Сибирь, через три фронта.

Так проходят первые недели в Москве. Все необычно здесь. И комната в гостинице «Метрополь», где рядом с Рутгерсами в таких же комнатах живут многие ответственные работники, и скромные обеды в Кремле. Там руководителей партии и народных комиссаров изредка балуют картошкой, там событие — английские консервы, захваченные при бегстве англичан из Архангельска и присланные красноармейцами в подарок правительству.

Да, люди живут трудно. Скудный двухдневный хлебный паек порой приходится растягивать на три дня. Квартиры и учреждения отапливаются плохо, электрические лампочки в домах горят тускло и часто гаснут, недостаточно освещены улицы, убога одежда. Но кино, театры и клубы переполнены. Люди спокойны и бодры. Они знают — впереди победа. Они знают, во имя чего терпят лишения, они не думают о них.