Из первых рук - Джойс Кэри

Но, конечно, Планти и слушать ничего не желал. Под всеми его иноземными философиями скрывается чистейшей воды англичанин, а под всеми его эскападами — чистейшей воды английская вера. Он любит сражаться с законом. «Нет, нет, — сказал он, — Никаких компромиссов с этими негодяями». И он принялся устраивать собрания и собирать деньги по подписке, пока мое имя не стало смердеть на много миль вокруг. И он нанял адвоката Г., который был похож на мальчика из церковного хора, только с лысой, как яйцо, головой. Он пришел ко мне в мастерскую и, когда я рассказал ему о себе и моих развлечениях, сказал: «Нам остается одно — делать упор на то, что вы чудак». — «Вот уж ни к чему, — сказал я. — Не забывайте — я художник. Вы же знаете, что это значит для присяжных. Чуть ли не хуже актрисы». — «Это я и имею в виду, — сказал он. — И вы, верно, современный художник». — «Близко к тому», — сказал я. «Да, — сказал он, - трудный случай. Что ж, будем держаться за ваши чудачества и уповать на лучшее». И когда начался суд, он с ходу стал забрасывать Хиксона грязью. Потрясающе! Этот человек оказался настоящим поэтом. Вы бы послушали, как он расписывал, будто бедный старый Хикки — кровопийца, который по дешевке скупил мои картины и всю свою жизнь только и делал, что эксплуатировал бедняг вроде меня.

Я чуть из себя не вышел, слушая, как на бедного старого Хикки собак вешают, и вообще все, что они болтали. Ничего не зная ни об искусстве, ни о картинах, ни о Хикки, ни обо мне и, что хуже всего, и не желая знать. Я хотел было сказать этому типу, что я о нем думаю, и дважды пытался вправить им всем мозги и заставить их понять, что картина - это вам не мешок муки, которая то дорожает, то дешевеет на рынке, что купля-продажа картин — дело тонкое, и заниматься им должны знатоки, и чем их меньше, тем лучше. Нас с Хикки вполне хватило бы на один вечер.

Но когда я увидел, какие они все серьезные, как полны благоговения, даже полисмены стоят без фуражек, словно в церкви, я сказал себе: не дури, Галли, они делают все, что могут, и на большее они не способны. Они знают, что о справедливости здесь нет и речи, что такой штуки вообще не существует, но они должны делать свое дело — вертеть ручки от старой сосисочной машины; и правда, что сталось бы с миром, исчезни вдруг сосиски?!

Поэтому я промолчал. И в конце концов получил месяц вместо недели. Но для Планти это была великая победа. Она принесла ему громкую славу в районе Гринбэнк, и он долго купался в ее лучах. Настоящий британский герой. Что ему суд, что закон! Он им всем показал, где раки зимуют.

Мы свернули по набережной к востоку. Поднималась луна, словно кто-то зажег фонарик возле дальнего края крышки от блюда. Белый свет туманом сочился в синеву. Над головой небо было темное, как берлинская лазурь. Звезды сверкали, как фары. И медленно текла река цвета чугуна в чушках, словно поток застывающей лавы.

Этот свод пригодился бы мне, сказал я. Мне нравится, что от него откушен кусок, там, где поднимается луна. Словно темный собор, в котором освещена лишь одна ниша в притворе. Я бы предпочел более четкую линию горизонта. Возможно, получу ее, когда луна полностью задерет свой нос. И вокруг — ореол. Арка. Она даст масштаб и композицию всему небесному своду. Эх, сказал я, вот бы мне написать этот свод, эту небесную высоту, эту нетленную крышу, это небьющееся блюдо для горячих пирожков, тяжелое, как десница судьбы, надежное, как Английский банк, величественное, как начало начал. Первооснова всего сущего. Постучите по нему костяшками пальцев — и оно отзовется, как пустая репа.

—Э-ге-гей, — сказал Берт, — вы куда?

Устремив нос к небесам, я не заметил края тротуара. А когда Берт снова поднял меня на ноги, под фонарным столбом, под небесным сводом стоял, поджидая нас, маленький Планти, такой маленький и аккуратненький, что я невольно улыбнулся. Как мошка в черном янтаре.

Планти был в своем выходном синем костюме, в чистом воротничке на три номера больше, чем надо. Галстук-бабочка цвета электрик прикреплен запонкой. Котелок, брови и усы расчесаны в разные стороны.

—Добрый вечер, мистер Джимсон. Добрый вечер, друзья. — Глаза его выскакивали из орбит и снова туда прятались, как дети у двери в детскую перед елкой.

—Будет сегодня клуб? — сказал я.

—Да. У меня, — сказал Планти и попытался выпятить грудь. — Приедет профессор Понтинг. Профессор Понтинг из Америки.

—Профессор чего? Сортирных наук? — сказал Берт.

—Профессор — крупный специалист, — сказал Планти, засовывая палец за воротничок. Желая убедиться, хорошо ли сидит запонка.

—Специалист по чему?

—Он известен по всей Германии, — сказал Планти, трогая галстук, желая убедиться, там ли он еще. Планти нервничал. Это был для него большой день. В его клубе будет выступать профессор.

—Хороший вечерок, мистер Джимсон, — сказал он и быстро посмотрел вокруг, желая убедиться, действительно ли он так хорош.

—Куда уж лучше, — сказал Берт. — Не вечер, а красота. Сыровато немного.

Планти вздохнул, но посредине вздоха сдернул с головы котелок и свирепо взглянул на него, чтобы ворс не вздумал взъерошиться, пока не окончится вечер. Затем снова надел его и сказал:

—Прекрасный, прекрасный. Никогда не видел таких звезд. — И он быстро взглянул наверх, желая убедиться, что они все еще светят.

—Гитлеру на радость, — сказал Фрэнклин.

—Пошли, сынок, — сказал Берт, беря его под руку. — Пошли, пошли.

—Правда, ноги немного мерзнут, — сказал Планти, притопывая по панели, желая убедиться, что у него мерзнут именно ноги.

—Пошли, — сказал Берт, беря Планти под руку свободной рукой. — Пошли, пошли.

—Мне надо приготовить все для собрания, — сказал Планти.

—Еще есть полчасика.

—Нет, — сказал Планти, — не больше двадцати минут.

И мы все пошли в «Три пера».

—Я угощаю, мистер Джимсон, — сказал Планти, — сегодня моя очередь.

Я сказал:

—С прошлого Рождества.

Но он не ответил. Поднял руку и заказал всем по кружке. Наполеон на поле брани. Великий день. Что ж. Не мне возражать.

Я люблю маленького Планта. Настоящий старый Король Морж. Род: Нонконформиссимус. Вид: Синешкурус кривоногус. Постоянный, как разбитый барометр. Ставит одну ногу перед другой; они у него скрюченные.

Отец Планта был водопроводчик. Старое фамильное ремесло. Хорошая профессия, много денег. Планти тоже хотел стать водопроводчиком. Но во время Бурской войны он пошел воевать за буров. Его мать умерла, а отец женился на многодетной вдове. Когда Планти вернулся домой, для него не оказалось места. Он занялся сапожным делом, завел славную маленькую мастерскую и славную маленькую жену. И тут бац — мировая война. Демократия в опасности. Снова армия — заманил лорд Дерби. Славная маленькая жена снюхалась с дезертиром, продала мастерскую и была такова вместе с деньгами. Плант получил одну пулю в колено, другую в желудок и перенес четырнадцать операций. Всякий раз, как он находил работу, выходила из строя нога и приходилось ложиться в больницу. Стал пить и сломал вторую ногу. Тогда он взялся за ум и принялся за починку обуви; рассорился со своим священником и ударился в анархизм. Нонконформизм передавался в их семье по наследству. Отец его тоже был мирским проповедником.

—Красивую картину вы нарисовали, мистер Джимсон,— сказал он, ставя на стол свою кружку с непреложностью заповедей Моисея. — Грандиозная тема — грехопадение.

—Я решил бросить живопись, — сказал я. — Немного поздно, но, быть может, я все же начну себя уважать прежде, чем умру.

Планти покачал головой, подергал галстук. Он был потрясен в самых своих основах и не мог больше доверять даже резинке от галстука.

—Вы видели Джима, мистер Джимсон? — спросил Альфред из-за стойки.

—Да, спасибо, Альфред.

—Подумал: стоит вас предупредить.

Альфред не сплетник. Но хотел бы им быть. Похож он на белого кролика, припудренного спереди розовой пудрой. Глаза у него бледно-голубые, как снятое молоко. Ему бы родиться женой деревенского булочника и выдавать новости с пылу с жару вместе со свежими булками.

Хлопнула дверь; рука моя подпрыгнула сама по себе и плеснула пиво прямо мне в нос.

—Не волнуйтесь, мистер Джимсон, — сказал Альф. — Сюда они не придут, а Джим — могила.

—Да, вы оба умеете держать язык за зубами... как луковый дух, наевшись луку, — сказал я.

—Должен уметь при моей работе, — сказал Альф, стирая пальцем пятнышко со стакана. — Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не говорю. Вот золотое правило для того, кто стоит за стойкой. Вам нечего нервничать.

—Я не нервничаю, — сказал я. — Это мои руки нервничают. Но если полисмены не поторопятся, я перебью здесь все стекла.

—Я вас понимаю, — сказал Альф. — Нет хуже, чем вот так болтаться в воздухе. Чего только не вообразишь. Много ребят попадало в беду из-за этого.