Золотая змея. Голодные собаки - Сиро Алегрия

— На середину, скорей!..

Рохелио, решившись наконец, оставляет выступ и бросается в поток. Ах, если б можно было с одного взмаха оставить за собой целую лигу! Да куда там! Его все дальше относит назад. Он работает руками не переставая, а брат не сводит с него глаз, в которых застыло отчаяние. Еще немного, и будет середина, еще немного… Еще совсем немного… Рохе борется изо всех сил, защищая свою жизнь, свою мечту о любимой… Кто же победит — человек или волны? Еще немного… Он одолел уже добрый кусок… Скоро, скоро все решится, или он выберется, или… Руки неистово взлетают над водой… На середину, на середину!.. Но река не прощает такой дерзости: десять метров, пять, два, один и… водоворот!

Артуро видит, как темный комок теряется в стремительном потоке, как последний раз, на одно мгновенье, вскинулась вверх рука, как бы в знак прощанья… И больше ничего, только оглушительно ревет река, перекатывая пенные валы. А брата как будто и не было.

Артуро кажется, что над Эскалерой кружится огромный слепень. Воспаленный слух удесятеряет грохот потока, все звуки превращаются в один сплошной низкий гул. Не помня себя, он бросается ничком на бревна, дотягивается до тыквы с каньясо и пересохшими, горькими губами жадно припадает к ней. Потом отталкивает тыкву, и та скатывается в воду.

Вытянувшись во весь рост, он лежит неподвижно, как труп. Волны раскачивают плот. Артуро ничего не чувствует, ничего не понимает, ничего больше не может сделать. А солнце стегает его голую спину безжалостным бичом.

VIII. «ГОСПОДЬ, ПОКАРАЙ МЕНЯ ГНЕВОМ СВОИМ…»

Старый Матиас стал совсем плох. С того самого дня, когда он поймал нутрию и сердцем почуял беду, его больше не узнать. Женщины, глядя на него, тоже загрустили. Правда, Люсинду отвлекает от горьких мыслей ее сынок Адан, а Флоринде помог осушить слезы отец. Взял хорошую дубинку и сказал, что, если она сейчас же не перестанет реветь из-за этого пьяницы и бродяги, он живо вправит ей мозги. Девушка смахнула слезы подолом и притихла.

Старик не находил себе места, а донья Мельча помалкивала, понимая, что он пошлет ее ко всем чертям, если она станет уговаривать его думать о чем-нибудь другом. Да к тому же страх затаился и в ее душе. Под тенистым пологом манго, того самого, что растет перед домом, старик расстелил оленью шкуру, лег и стал так жадно жевать коку, будто предстояло ему не лежать, а заниматься какой-нибудь нелегкой работой, вроде вечерней поливки огорода. Поливать-то он и вправду поливал, даже заливал, только не огород, а свои внутренности жгучим гуарапо. Рядом со шкурой дымилась плошка с навозом, — дым отгонял москитов, — и старик лежал, жалкий, несчастный, в рубахе нараспашку, с голым животом. Туда, под манговое дерево, ему и еду носили, и даже на ночь он ни за что не шел в дом. «Я и сам не знаю, что со мной делается», — говорил он. И только вздыхал: «Ах, сыновья, сыновья мои!» Кока казалась ему горькой, как желчь, а это ведь всегда предвещает беду. Охая да ахая, старик все повторял свой любимый, правда, кощунственный стишок:

Господь, покарай меня гневом своим справедливым,довольно тебе притворяться таким терпеливым!..

Дон Матиас любил всякие еретические припевки, хотя это нисколько не мешало ему давать деньги и покупать гуарапо «на поддержание» девы Марии в дни праздника заступницы Калемара. В эти дни в Калемар приезжают и священник из Патаса, и торговцы из Селендина, и вообще множество всякого народа. Дома тогда битком набиты людьми, и между молитвами, процессиями и бесконечным пением «Отче наш» за души усопших все напиваются так, что не дай бог. Гитары и флейты, дудки и барабаны не знают отдыха ни днем ни ночью. Долина превращается в музыкальный ящик. А река, лес и ветер тоже поют свои песни, стараются не отстать от людей.

Праздник звенит на все голоса, да и как же может быть иначе, если наша богородица, заступница Калемара, — пусть и сама она крохотная, и часовня у нее маленькая, — творит куда больше чудес, чем, скажем, дева Мария, заступница Сантьяго, хотя та выше нашей и стоит в настоящей церкви, и свечи перед ней горят круглый год. Наверное, это потому, что наша дева Мария очень уж беленькая, щеки у нее что румяные яблочки, а голубые глаза смотрят так печально, что, конечно, господь бог любит ее больше всех пречистых дев.

В тот день дон Матиас лег, вытянувшись как мертвец. Я оставил его и занялся своими делами — все равно говорить с ним было бесполезно. У него на все был один ответ: «А ты иди, иди, чего около меня сидеть-то?» Или: «Сердце — вещун, оно не обманет». И я пошел сажать бананы. Лес для золы рубить не пришлось — после паводка весь берег был завален плавником. Я сложил хворост и щепки в большую кучу и поджег. Красные языки огня сразу же взметнулись к небу, распространяя вокруг нестерпимый жар, и было видно, как еще сырые сучья со стоном корчились, истекая пахучей смолой. Листья на ближних кустиках табака пожухли. Пристроившись на камне у самой воды, я свернул себе неплохую сигару. Глядя на огонь, я понял, что правду говорят, будто есть люди, которые с удовольствием подожгут что угодно, лишь бы полюбоваться пламенем. Надо было видеть, с какой яростью метались огненные лохмотья, точно им хотелось превратить в тлеющую головешку весь мир!

«Э-э-э!.. Э-э-э!..» — закричали где-то вдали. А я все смотрел на огонь, но думал уже о том, что опять мой огород стал зарастать сорняком и надо бы по нему слегка пройтись мотыгой.

«Э-э-э!.. Э-э-э!..» — закричали опять. Наверное, подумал я, это кто-нибудь из наших отгоняет птиц от бананов, но на всякий случай поглядел, нет ли кого на тропинке, ведущей в горы. Нет, по тропинке никто не шел, ни вниз, ни вверх. А может быть, это…

«Э-э-э!.. Э-э-э!..» Крик все ближе и явно со стороны реки. Я повернул голову и увидел плот. Большой, добротный, легкий. Какой-то человек, скорчившись в три погибели на носу, еле шевелит веслом. Вот тебе и на! Это же Артуро! И я закричал не своим голосом: «Артуро-о-о! Артуро-о-о!» Мой крик разнесся по всей долине; дон Матиас тут же оказался около меня, будто его на крыльях принесло. Мы поняли друг друга без слов, бросились в воду и, когда плот приблизился, крепко за него ухватились.

Артуро, с желтым как воск лицом и такими мутными глазами, каких я никогда ни у кого не видел, бросил нам весло — «Держите!» — и упал без чувств на бревна. Старик стал пригоршнями лить воду на лицо сына, а я взялся за весло, и пока мы плыли к берегу, до меня постепенно дошло, что на плоту ничего нет, ничего и никого, кроме Артуро и одного весла. Крепления совсем разболтались, а бревна такие чистые, будто их кто вымыл.

Сойдя на берег, мы понесли Артуро на руках. Так и в дом вошли. Люсинда увидала нас, затряслась, словно листок на ветру, ни рукой, ни ногой не может шевельнуть от страха. А в темном дверном проеме, точно изваяние скорбящей богоматери, замерла старая Мельча. И в глазах ее гасли дрожащие искорки жизни.

Прибежала Флоринда, все поняла без слов и, сжавшись в комочек, горько зарыдала над своей несчастной судьбой.

С пронзительными криками пролетела стая попугаев. Мы положили Артуро на одеяло в углу, и там, в прохладной тени, он заснул. Никто из нас не сказал ни слова, а река ворчала, сердито и упрямо.

IX. РАССКАЗ АРТУРО

Артуро пролежал долго. Бился в лихорадке, в бреду кричал, что сильно печет солнце, и звал Рохелио. Старая Мельча растирала его настоем из трав, а дон Матиас, с трудом раздвигая челюсти сына, время от времени вливал ему в рот глоток-другой куриного бульона.

И вот как-то вечером глядим, Артуро приподнялся и озирается по сторонам. Нашел глазами нас и, видно, узнал. Значит, пришел в себя, значит, остались позади бред и кошмары. Он перевел взгляд на стену, оглядел ее так, будто хотел сосчитать, из скольких тростниковых стеблей она сплетена. Да, он и в самом деле дома, в Калемаре, и рядом с ним тайта Матиас, и мама Мельча, и его Люсинда, и маленький Адан, и чоло Лукас Вилька, сосед. Значит, он действительно спасся! Мы подсели ближе. И от нетерпения вид у нас был такой, будто мы выследили добычу и вот-вот бросимся на нее. Артуро открыл рот и еле слышно произнес только два слова:

— Рохе погиб.

Конечно, мы и сами догадались, что Рохе погиб, но при этих словах у стариков захолонуло сердце и дрогнули морщинки на лице. И тогда Артуро стал рассказывать; говорил он с трудом, часто останавливался, чтобы перевести дух и выпить воды, а по лицу у пето текли крупные капли холодного пота.

Увидев, как река проглотила брата, Артуро потерял сознание. Он плохо помнит, что случилось потом. Последней его мыслью было засунуть руку в просвет между бревнами. Сколько прошло часов или дней? Кто знает! Только вдруг он почувствовал толчок, плот как будто стал выравниваться, и какой-то голос, очень похожий на его собственный, подсказал ему: «Спасайся!» Тогда он приподнялся на руках, хотя сил уже совсем не было, и увидел, что вода прибывает. Река почернела, вздулась, и Артуро взялся за весло, отдавшись на волю божью. От воды шел тяжелый запах, плот качнулся, будто стряхивая с себя сон, и поплыл, подхваченный течением. Скоро его вынесло на самую середину потока. Вода ревела, как стадо обезумевших коров. Промелькнули с одной и с другой стороны остроконечные утесы. Вот и водоворот, и в середине его острый каменный клык… Значит, сейчас будет излучина, та самая, где река круто огибает большую скалу. Артуро хотел повернуть плот, но одному человеку, да еще совсем ослабевшему, это было не под силу. Плот помчался прямо на камни. Неужели разобьется? «Дева Мария, заступница, не оставь меня!» — вырвалось у Артуро из самой глубины сердца. Он выставил вперед весло, чтобы смягчить удар, и чуть не упал в воду, но зато плот, ткнувшись в скалу, задержался. Поток прижал его к камню, и секунду спустя швырнул вправо, хотя Артуро изо всех сил отталкивался, стараясь выбраться на быстрину. Но здесь, у самой излучины, водоворот подхватил плот и закружил, как щепку. Мимо проносились огромные коряги, Артуро молил бога, чтобы они зацепили плот, но они проплывали стороной, а вокруг плясали на волнах только мелкие сучья. Между тем плот все кружило, все быстрей затягивало в омут, вот он попал в ловушку и отчаянно, судорожно забился. Но водовороту тоже не легко справиться с таким большим да к тому же новым плотом. Порой его заливало, — тогда Артуро оказывался по колено в воде, — потом швыряло в сторону. И каждый раз, когда казалось, что омут уже остался позади, плот, ударившись о скалу, опять отскакивал назад и опять начинал бешено кружиться. «Дева Мария, заступница, не оставь!» — шептал Артуро, видя, что водоворот снова угрожает ему. Стоя уже по пояс в воде, не различая больше никаких звуков, кроме скрипа бревен, он как будто цепенел, глох, и в эти минуты перед ним проносилась вся его жизнь.